Дома были Наталья и Александрина, которая знала о письме Пушкина старшему Геккерену. В столовой все было готово к обеду. Дядьку Никиту Козлова Пушкин спросил: “Грустно тебе нести меня?”

Послали за лейб-медиком Арендтом, жившим напротив, но не сразу застали. Вызвали доктора Задлера и врача Ивана Спасского, также священника из ближайшей церкви Спаса Нерукотворного. Как только появились доктора, стало ясно, что все безнадежно. А как только завершилась исповедь, стало ясно другое: что Пушкин внутренне давно готов. У него не складывались отношения с жизнью, а со смертью – он договорился.

Считается, что княгиню Екатерину Долгорукову он просил передать Дантесу, что его прощает. А жене много раз повторил: ты ни в чем не виновата. На следующий день велел, чтобы она покормила морошкой, погладил по голове… И всячески сдерживал стоны и крики, чтобы не пугать Наталью, хотя при подобном ранении боли были непереносимые. Владимир Даль, великий составитель словаря и писатель, просил: “Любезный друг… стонай”.

В какой-то момент Пушкин произнес: “Смерть идет”. А потом добавил: “Жду слова от царя, чтобы умереть спокойно”.

Передавая государю пушкинскую фразу, Жуковский по привычке все смягчать и приспосабливать, добавит: “Скажи ему, – отвечал он, – что мне жаль умереть; был бы весь его”. Так сложится словесная легенда – “был бы весь его” – доползшая до наших дней.

Царь, в свою очередь, прислал поэту карандашную записку, потребовав по прочтении ее вернуть. “Если Бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся: я беру их на свои руки”. Прощение – за то, что нарушено слово, данное 23 ноября, не драться. А последний совет звучит как предварительное жесткое условие; но оно запоздало, Пушкин принял решение причаститься без приказа.

Истина сильнее царя. А царь подчас сильнее предрассудков: не испытывая к Пушкину особо добрых чувств, он тем не менее обещанное выполнил. Заплатил личные долги, очистил от обременений отцовское имение, назначил вдове и дочерям пенсион “по замужество”, сыновей определил в пажи и выдал по 1500 рублей на воспитание до поступления на службу и 10 000 рублей единовременно. Деньги взял не из казны, а из своих.

А главное – распорядился издать собрание пушкинских сочинений в пользу вдовы и детей. В цензурно искаженном виде, с откровенными добавками Жуковского, но тем не менее.

28-го или 29 января на входных дверях вывесили бюллетени, которые составил Жуковский. За дверями продолжалось угасание.

Пушкин взглядом окинул любимые книги, попрощался с ними, произнес:

– Жизнь кончена. Теснит дыхание.

В 14 часов 45 минут 29 января 1837 года его не стало.

Первоначально было принято решение, что отпоют поэта в Исаакии, даже дали объявление. Но власть испугалась, слишком много народу стечется. Гроб перенаправили в Спас Нерукотворный. Формально – правильно; церковь придворная, а он камер-юнкер. По сути… но что такое суть?..

Что еще добавить. Семья хотела, чтобы тело Пушкина в Святые горы провожал Данзас, но его из-под суда не отпустили. Поехал Александр Иванович Тургенев. Дантес был разжалован, лишен русского дворянства и выслан на прусскую границу. За ним по направлению на Ревель последовал бывший посланник вместе с любящей страдающей Екатериной. В прощальной аудиенции государя ему отказали.

Да, важно не забыть. Журналист Краевский напечатал некролог, написанный прозаиком Одоевским; в некрологе было сказано: “Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался…” Краевскому за это объявили выговор от имени министра просвещения Уварова.

Послесловие

Жизнь за себя

Мы знаем, что последняя прижизненная публикация Пушкина – строфа в коллективном каноне по случаю премьеры оперы Глинки “Жизнь за царя”, и это символично. Пушкин попытался пожить “за царя”, но выбрал другую дорогу, другую науку: “чтить самого себя”. Все последние годы он отстаивал право автономного существования, помогал читателю “в немой борьбе”, высвобождал пространство личности в пределах государства. Не в том смысле, что политическая свобода не важна, а в том, что она ключевой инструмент, а цель – автономия частной жизни.

И трагическим образом высвободил.

Затем все пошло по сценарию, который Пушкин описал с предельной четкостью: “«Все куплю», – сказало злато; «Все возьму», – сказал булат”. Юбилей 1899 года стал торжеством купеческого китча и монаршей заботы. С одной стороны, появились водочные графины с кучерявой пробкой, продавались лакированные миниатюры, в Таврическом прошел костюмированный бал-маскарад с участием трехсот актеров. С другой, Николай Второй утвердил правительственную комиссию во главе с великим князем Константином Р.; главную задачу, открытие Пушкинского дома в Академии наук, решить не успели.

Первая русская революция внесла свои коррективы. Знаменитый альманах “Пощечина общественному вкусу” (1912), в котором предлагалось “бросить” классиков с парохода современности, был направлен не “против Пушкина”, а против статуса литературного начальника, навязанного официозом. Брошенный с парохода современности, Пушкин чувствовал себя свободнее, чем возведенный на официальный пьедестал.

Но тут вмешалась Первая мировая война. Пушкина поставили под ружье: для нужд фронта была выпущена граммофонная пластинка, названная “Великая Русь. Патриотическая сцена”. После барабанной дроби и наигрыша марша Чернецкого чтец-декламатор надрывно призывал не обижать русского солдата и читал “Клеветников России”. С долей злорадства заметим, что к 1941-му марш Чернецкого в комедии “Антон Иванович сердится” превратится в пародийный городской романс с комическими словами “По улице ходила большая крокодила, / Она, она зеленая была”[29], а на Западе – в эротическую песенку “Титин”, под которую будет исполнять свой знаменитый танец Чаплин.

Только что разжалованный из литературных начальников, Пушкин стал ассоциироваться с военной пропагандой. Именно в этом качестве его захочет поставить “к стенке” один из идеологов “Пощечины…” – великий коммунистический поэт Маяковский. В 1918 году он опубликует в газете “Искусство коммуны” одно из самых чудовищных своих стихотворений:

Будущее ищем.

Исходили версты торцов.

А сами

расселились кладбищем,

придавлены плитами дворцов.

Белогвардейца

найдете – и к стенке.

А Рафаэля забыли?

Забыли Растрелли вы? <..>

Выстроили пушки по опушке,

глухи к белогвардейской ласке.

А почему

не атакован Пушкин?

А прочие

генералы классики?

Маяковского одернул нарком просвещения Луначарский; у него была готовая программа действий. Как раз в 1918-м он прорабатывал план монументальной пропаганды, чтобы символически разметить города и превратить их в наглядные идейные пособия. Среди отобранных его комиссией фигур были не только Спартак, Радищев и Бакунин, но и Андрей Рублёв; сплошная апроприация апроприированных.

Дальше началась обычная работа по приспособлению ветхого фонда: пролетарская власть осваивала Пушкина,