Онегин стал уязвимым (это первая перезагрузка). Не было у него практики поведения с оттаявшей, зашевелившейся тяжелораненой душой – душа раньше была не востребована.

Пушкин, с одной стороны, спасает своего героя и приятеля, но инструкцию – что же делать с такой душой – не выдает. Как ее лечить? Чем кормить? Где выгуливать?..

Происходит замена героя: на страницы выходит Онегин-2. Вместо гордого независимого орла по роману слоняется теперь какой-то растерявшийся персонаж – сбившийся с привычной дороги, с пробитой цельнометаллической оболочкой, живущий странной, безумной новой жизнью.

В таком состоянии Онегин вполне мог сделаться поэтом, но Пушкин не разрешил – зачем ему конкуренты? Достаточно Боратынского. Тем не менее своего нового героя он называет уже по-весеннему мягко – неисправленный чудак.

Сцена объяснения Татьяны с припавшим к ее ногам Онегиным хорошо перекликается с ответом хромой Марьи Тимофеевны Лебядкиной красавцу Николаю Ставрогину, предлагавшему увезти ее в швейцарский домик в горах. Подмена, обман! – возмущается в ответ Марья Тимофеевна…

– …не может того быть, чтобы сокол филином стал… мой – ясный сокол и князь… а ты – сыч и купчишка!.. Прочь, самозванец!

Л.Я. Тимошенко. Евгений Онегин

Так и Онегин в глазах повзрослевшей Татьяны предстает вместо сурового и благородного странника – ничтожным рабом своего мелкого чувства. Сычом и филином.

Вот оно, удивительное несоответствие нашей глупой жизни (Лермонтов уже готовится посмотреть с холодным вниманием вокруг): был холодным, суровым и бездушным – тебя любили. Стал душевным, теплым и коленопреклоненным – тебя прогнали.

Это точка катарсиса Евгения. Вторая перезагрузка.

Григорий Александрович Печорин

«…долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие – исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк…»

По уровню беспомощности плачущий Печорин догнал Онегина, стоящего на коленях. День у Григория Александровича явно не задался: не успел убить на дуэли Грушницкого, как навеки потерял Веру…

«…ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал…»

И признался: «Плакать здорово». В конце концов это означает, что не все еще потеряно.

В.А. Серов. «Герой нашего времени». «Я стоял против нее, мы долго молчали…»

Лермонтов приводит удивительный пример перезагрузки сознания – через плач. Плакал навзрыд самый крепкий, мужественный и непробиваемый персонаж русской литературы – Григорий Александрович Печорин.

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Раздел третий

1831–1837

Глава 8

Течение жизни

1831-й – год Царскосельского рая

И. Шарлемань. Дворцовый мост в Санкт-Петербурге

В середине мая 1831 года коллежский секретарь Пушкин приехал в Петербург со своей молодой женой и остановился на одну неделю (в последний раз в жизни) в гостинице Демута – потом Пушкины будут снимать квартиры в центре столицы (за шесть лет поменяют семь квартир). По приезде Пушкин начинает череду представлений-презентаций красавицы-жены: родителям, Елизавете Хитрово, Карамзиным, Жуковскому…

«Жена его – прекрасное создание; но это меланхоличное и тихое выражение похоже на предчувствие несчастья». (Долли Фикельмон)

На вечере у Плетнева Александр наконец-то познакомится с Гоголем, и через неделю, устав от комплиментов, поздравлений и внимательных взглядов, уедет с супругой в Царское Село, где пробудет из-за эпидемии холеры аж до середины октября (четыре с половиной медовых месяца – компенсация судьбы за ранний уход из жизни). Второй раз за год поэт в кольце холеры – но здесь кольцо еще и обручальное, приятное. А жить Пушкины будут в доме Анны Китаевой[83].

Минута финансов

Годовая зарплата министра в Российской империи в первой половине XIX века составляла 12 000 рублей (то есть оклад, предложенный Пушкину, – 42 % от министерского). Зарплата гражданского губернатора Москвы и Санкт-Петербурга (с надбавкой) – 4290 рублей в год (оклад Пушкина на 17 % выше губернаторского). Если же к этому окладу прибавить среднегодовой оброк с кистеневских крестьян – 3600 рублей (при хорошем урожае и умеренном воровстве), то зарплата Александра Сергеевича вполне уверенно подбиралась к министерской (только вот министры в карты реже проигрывают…).

В том же Царскосельском парке, где Пушкин, гуляя с красавицей-женой, будет ежедневно ощущать благоговение нынешних лицеистов (выбегавших из дворцового флигеля, чтобы поглазеть на своего кумира), в середине лета ему повстречается и император, размышляющий – как получить от Нидерландского короля домик Петра Великого. Пушкин тут же предложит себя в качестве дворника в том доме. Николай Павлович (привыкший к иронии в ходе цензурирования пушкинских текстов) будет не против, но, поскольку вакансия дворника еще не открыта, – не поработать ли молодому супругу покамест царским историографом с окладом (что-то у моего Пушкина лицо невеселое…) в пять тысяч рублей из моего фонда в министерстве финансов (с позволением работать в тайных архивах)!.. Последняя государственная зарплата поэта была в семь раз меньше.

«Спасибо царю за Пушкина». (Орест Сомов)

В Царское Село приезжает Жуковский. А в Павловск – Гоголь, который будет там преподавать в частном семействе. Николай Васильевич пешком приходил в Царское Село (это километров пять-шесть), чтобы беседовать вечерами у разожженного камина с Пушкиным и Жуковским, и в один из таких нездешних вечеров впервые прочитает свои вечера – которые «на хуторе близ Диканьки». Пушкин и сам будет ходить в Павловск, ведь там поселятся, успев убежать от холерного карантина, его родители (представим: Гоголь спешит из Павловска в Царское Село к Пушкину, а Пушкин идет из Царского Села в Павловск навестить родителей; где-нибудь на середине дороги… Пушкин: Гоголь?.. Гоголь: Пушкин?..). Как-то, повстречав Гоголя, Пушкин расскажет ему, как один странный господин недалеко от Михайловского вдруг взялся скупать в округе мертвые души – и надо бы раскрутить эту тему, да все руки не доходят.

С.Л. Левицкий. Н.В. Гоголь

Это было странное время. С одной стороны, в столице свирепствовала холера, выехать и