бедствовал, и я им немного помогал. На венецианские лиры великодушие обходится дешево, а мне как англичанину тем более. Не знаю, заметили ли те женщины, что мы на них смотрим, но только одна из них сказала мне на венецианском диалекте: „Ты помогаешь другим, почему бы не помочь и нам?“ Я обернулся и ответил: „Милая, ты слишком красива и молода, чтобы нуждаться в моей помощи“. На что она мне сказала: „Поглядел бы ты, в какой лачуге я живу и что ем, так не то говорил бы“. Все это было сказано полушутя, и несколько дней я ее не видел.
Затем мы снова повстречали под вечер тех же двух женщин, и они обратились к нам уже всерьез, уверяя, что говорят правду. Они приходятся друг другу двоюродными сестрами. Маргарита замужем, вторая одинока. Так как я все еще сомневался, то взялся за дело по-другому и назначил им встречу на следующий вечер. Хобхаузу понравилась незамужняя, она была ниже ростом, но тоже очень миловидна. Они пришли с третьей женщиной, которая чертовски мешала; прелестница Хобхауза испугалась (не его, а того, что была не замужем – потому что здешние женщины соглашаются только на адюльтер) и убежала, а моя заупрямилась и сказала, что она обдумает мое предложение. Я сказал ей: „Если ты действительно нуждаешься, я помогу тебе без всяких условий: можешь любить меня или нет – как тебе угодно. Это ничего не изменит, но если ты не совсем нищая, тогда считай, что это свидание, и ты это, конечно, понимала, когда согласилась прийти“. Она сказала, что не возражает против любовных отношений, поскольку она замужем, а все замужние женщины этим занимаются, но что ее муж (пекарь) отличается свирепым нравом и может с ней расправиться. Словом, через несколько дней мы с ней поладили, и в течение двух лет, когда я имел больше женщин, чем могу сосчитать или пересчитать, она одна имела надо мной власть, которую часто оспаривали, но не могли пошатнуть. Как сама она публично заявляла: „Ничего, у него их будет пятьсот, он все равно ко мне вернется“.
Причинами для этого были ее красота, она была очень смуглая, высокая, с типичным венецианским лицом и прекрасными черными глазами, и некоторые другие качества, о которых говорить излишне. Ей было двадцать два года, она не рожала и сохранила фигуру и прочее, так как в жарком климате женщины вскоре после родов расползаются как тесто. Затем, она истинная венецианка – по речи, мыслям, выражениям, со всей свойственной им наивностью и клоунским юмором. Кроме того, она неграмотна и не может докучать мне письмами – и только дважды уплатила шесть пенсов уличному писцу на площади, чтобы он написал за нее письмо, когда я был болен и не мог с ней видеться. Но она была несколько свирепа и властна. Она входила ко мне, когда ей вздумается, не считаясь со временем, местом или посетителями, а когда заставала у меня женщин, то сбивала их с ног.
Когда я сошелся с ней, у меня была связь с сеньорой Сегати, которая однажды вечером в Доло в присутствии нескольких подруг имела глупость пригрозить ей, сплетницы уже обнаружили по ржанию моей лошади однажды вечером, что я езжу поздно по ночам и встречаюсь с моей подругой. Маргарита откинула свое покрывало и ответила на очень ясном венецианском диалекте: „Я ему не жена и ты ему не жена, ты его донна и я его донна, твой муж рогач и мой тоже. Какое же тебе право корить меня? Я ли виновата, что ему больше нравится мой товар, чем твой. Хочешь его удержать, привяжи его к своей юбке, только не жди, чтобы я от тебя стерпела обиду, потому что ты богаче меня“. После этой красноречивой тирады (которую я привожу со слов очевидца) она пошла своей дорогой, предоставив госпоже Сегати и многочисленным слушателям размышлять на досуге над этим диалогом.
Когда я приехал на зиму в Венецию, Маргарита последовала за мной. Я не имел с ней постоянной связи, но когда она приходила, я всегда предпочитал ее другим, и она, оказавшись любовницей, стала являться ко мне очень часто. Но была крайне эгоцентрична и не терпела других женщин, кроме Сегати, которую признавала за мою законную подругу, а так как я в ту пору вел довольно беспорядочный образ жизни, то это вызывало смятение, сдирание с голов косынок и сокрушение головных уборов, а мои слуги, стараясь умерить бой между ней и другими женщинами, получали за свое миротворчество больше тумаков, чем благодарности. Во время карнавала, в последний его день, куда приходит весь свет, она сорвала маску с госпожи Контарини, дамы знатного рода и приличного поведения, по той лишь причине, что та шла со мной под руку. Можете себе представить, какого это наделало шума, и это лишь одна из ее выходок.
Наконец, она поссорилась с мужем и однажды вечером прибежала ко мне. Я сказал ей, что эдак не годится, а она заявила, что будет ночевать на улице, но к мужу не вернется, что он ее бьет (эту кроткую тигрицу), тратит ее деньги и перестал выпекать хлеб. Была уже полночь, и я оставил ее ночевать, а на следующий день ее уже нельзя было выжить. Пришел муж, с воплями и рыданиями умоляя ее вернуться, – но не тут-то было! Он обратился в полицию, а полицейские обратились ко мне; я сказал полиции и мужу, чтобы ее забирали, потому что мне она не нужна, но раз она пришла, не мог же я вышвырнуть ее из окна; а они могут вынести ее через дверь или окно, как им будет угодно. Маргариту отвели к полицейскому комиссару, и она была вынуждена вернуться к „чахоточному рогачу“, как она презрительно называла беднягу, который действительно болел чахоткой. Через несколько дней она опять убежала из супружеского дома. Учинив основательный разгром у меня в доме, она обосновалась там без моего согласия, даю вам слово, но благодаря моей слабости и неумению выдерживать характер; если я приходил в бешенство, дело кончалось тем, что она смешила меня каким-нибудь венецианским шутовством. Негодница это знала, как знала и другие свои возможности и пользовалась ими с обычным тактом и успехом всех существ женского пола – в этом они все одинаковы, знатные и простые.
Госпожа Бенцони взяла Маргариту под свою защиту, и это вскружило ей голову. Она постоянно впадала в крайности – или плакала, или смеялась, а
