Что стало бы с нацией без «common core»? Что стало бы с личностью без центрирующих категорий? Без четкой иерархии, основанной на таких основополагающих различиях, как «красивое» и «уродливое», «хорошее» и «плохое», «природа» и «культура», «мужчина» и «женщина», «секс» и «эрос», «верх» и «низ», «вымышленное» и «реальное», «истинное» и «ложное»? С демократией в состоянии войны, где заголовки New York Enquirer представляли собой по-настоящему важные новости? Со страной, в которой люди воспринимали свой мир и обращались к ближним только в кавычках?

Возможно, Сьюзен Сонтаг и была способна выдерживать упомянутые напряжения, справляться со сложностью, синтезировать ее для себя и поднимать на более высокий уровень, ориентироваться и поддерживать себя своим мощным «картографическим умом» в этой лабиринтной системе знаков второго порядка. Но уж точно не все эти минималистичные люди вокруг нее, которых ей приходилось каждый день духовно подпитывать, чтобы найти хотя бы того, с кем она хотела и могла поговорить. Они и раньше были достаточно скучны и погружены в себя. «Benefactor» и «Death Kit» тоже были об этом – об этой слишком обыденной, слишком человеческой потерянности в экзистенциальном лабиринте современной городской жизни.

Anti-hero[371].

Прежде всего, она сама, Сонтаг, ни в коем случае не была свободна от вышеупомянутых искажений: какой смысл во всём этом, если она и ее так называемая «жизнь» постоянно кочуют между Нью-Йорком и Парижем? Ее «успех», ее «слава», ее ненасытный голод (в кавычках он не нуждается), который по-прежнему стремился поспешно поглотить всё, что движется и выглядит живым?

Днем она погружалась в творчество Беккета, Борхеса и Беньямина, а каждый вечер бывала на трех модных вечеринках одновременно; она выкуривала по три пачки в день, неделями почти ничего не ела, а однажды вечером после этого запихнула в рот четыре огромные порции китайского электрического угря; она обедала с Леонардом Бернстайном и Джеки Кеннеди, а днем спала с их шурином Бобби; она изменяла своим лучшим подругам с их лысеющими мужьями и себе с Уорреном Битти; она была национальной знаменитостью, но едва могла зарабатывать на жизнь писательством; она была матерью-одиночкой и иконой заокеанских элит, приглашенным экспертом на Венецианском и Нью-Йоркском кинофестивалях, она действительно хотела сама снимать фильмы или получить докторскую степень – в 1966 году она снова пришла в Гарвард с новой темой: «Самосознание, сознание самости и самотранспарентность в современной французской философии (Бергсон, Сартр, Батай, Бланшо, Башляр)». Она, подобно Вейль, жаждала абсолютной собранности и благодати, быстро печатая свои эссе за две недели бессонницы; она стремилась к глубине и фотографировалась у Уорхола на его «Фабрике»; она доминировала в каждой дискуссии и проклинала себя за свою очевидную неспособность хотя бы раз удержать рот на замке. В эти годы своими самыми возвышенными эстетическими переживаниями она была обязана картинам своих краткосрочных партнеров Пола Тека и Джаспера Джонса, а величайшими радостями – Дайон Уорвик и The Beatles. Ей было тридцать пять лет, она была разведенной матерью-одиночкой, бисексуалкой и уже около пяти лет не ограничивала себя конкретными отношениями.

Она была такой же чуждой самой себе, как и вся эта страна. Здесь, в гостиничном номере в Ханое, Северный Вьетнам, утро 7 мая 1968 года. Автобус должен приехать и забрать ее с минуты на минуту. По плану предполагалось посетить зал, где хранилось захваченное оружие американского противника.

Без меня.

Всего один день спустя – впечатления от визита в «Арсенал» тщательно зафиксированы в дневнике в виде списка: «а) разрывные пули, б) осколочные бомбы – контейнерная бомбовая кассета, 1) камера, 2) снаряд – шрайк, бомбы замедленного падения – в) зажигательное оружие, 1) белый фосфор, 2) напалм – Напалм А, Напалм Б, 3) термит, 4) магний» [372] – наступает момент настоящих эмоций:

8 мая

…Правда в том, что я чувствую, что могу их понять (даже если не могу общаться с ними или, по крайней мере, понимаю только их упрощенно). Но мне кажется, что мое сознание охватывает, или может охватывать, их сознание, в то время как их сознание никогда не сможет охватить мое. Возможно, они благороднее, героичнее, великодушнее меня, но я более обеспокоена, чем они, – и, вероятно, именно по этой причине эти добродетели всегда будут мне недоступны. Несмотря на мое восхищение вьетнамцами и стыд за то, что моя страна с ними делает, я всё еще чувствую себя представительницей «великой» культуры, посетившей культуру «малую». Мое сознание, сформированное и взращенное «великой» культурой, – это структура со множеством органов; она привыкла питаться широким потоком культурных благ и быть пропитанной иронией. Не думаю, что мне не хватает внутренней серьезности, но мне бы очень не хотелось, чтобы эта серьезность была подавлена; я знаю, что чувствовала бы себя ничтожно, если бы не осталось места для ее противоречий и парадоксов, для всех ее отвлекающих факторов и развлечений. Мое испорченное, ненасытное сознание мешает мне понять, чем я больше всего восхищаюсь, и, несмотря на всю мою злость на Америку, крепко привязывает меня к тому, что я осуждаю. «Американские друзья» – вот уж точно.

Конечно, я могла бы жить во Вьетнаме или в подобном обществе, но только отказавшись от значительной части себя. Несомненно, жизнь многих людей будет значительно улучшена в результате интеграции в такое общество (и это способствует возникновению таких обществ), но моя жизнь в некоторых отношениях стала бы беднее. Я живу в безнравственном обществе, которое притупляет чувства и подавляет стремление к добру у большинства людей, но которое в то же время предлагает меньшинству удивительное количество интеллектуальных и эстетических удовольствий [373].

Возможно, среди этих незнакомцев в коричневых одеждах действительно происходил новый революционный подъем – вступление в новую форму политической зрелости. Однако не в такую, которую ее собственное сложное «я» с неограниченными возможностями когда-либо могло бы счесть желанной. По правде говоря, она просто не была одной из «них». Неважно, в какой стране. Неважно, на какой революции. Кроме своей собственной. И она снова ощутила острую необходимость в чем-то подобном.

Т. А.

Франкфурт – никогда больше! В восьми тысячах километров западнее Франкфурта-на-Майне, недалеко от авиабазы Рамштайн, которая служит американским военным центральным перевалочным пунктом для снабжения войск во Вьетнаме, снова возникает ощущение, что наступил решающий, переломный момент. «Полумертв, но со всей мыслимой любовью В. Б. (Великого быка)» [374], – написал Теодор В. Адорно Хоркхаймеру в телеграмме от 7