впивается в меня ножом. У меня нет сил общаться с коллегами по Конгрессу, а звонки старых друзей, переехавших в столицу, тоже не способны выгнать меня на улицу. Я боюсь, что люди увидят в рисунке моих вен бегущую по ним одержимость. В Мадриде очень кипучая социальная жизнь, и я пробую найти в ней утешение, которого не нахожу нигде. В неформальном общественном пространстве неподалеку от Конгресса (которое уже, к сожалению, перестало существовать по вине неумолимого рынка недвижимости) я присоединяюсь к группе взаимоподдержки для людей с проблемами психики. Группа собирается раз в неделю и состоит из десяти женщин с психиатрическими диагнозами. Мы сидим на стульях, спасенных с помойки, и в течение двух часов пытаемся спасти друг друга. Разговариваем, заключаем пакты о заботе и солидарности. И избавляемся под этим обшарпанным потолком от стыда за безумие.
Натуралист и анархист, мыслитель Петр Кропоткин утверждал, что, вразрез с излишне узкими интерпретациями дарвиновской теории, эволюция видов объясняется не только борьбой за существование, но и законом взаимопомощи. Последний зиждется на инстинкте социальности, который, видимо, развивался очень медленно и научил нас, что, если помогать друг другу, можно стать сильнее: это защищает нас от ярости врагов, способствует добыче жизненно важной пищи, увеличивает продолжительность жизни и делает осмотрительнее. Кропоткин приводит в пример муравьев. Если два насекомых из одного муравейника или одной колонии встречаются и один голоден, то он просит еды у товарища, и тот всегда удовлетворяет его просьбу: открывает рот и отрыгивает пищу, чтобы накормить голодного. Это настолько привычно для муравьев, что их пищеварительная система состоит из двух отделов: задний предназначен для выживания и, собственно, переваривает пищу, а передний нужен для солидарности, для того чтобы делиться. Таким единством можно объяснить высокий уровень умственного развития муравьев, позволяющий им возводить сложные конструкции, похожие на города с небоскребами, а также тот факт, что они не исчезли, даже будучи крохотными слабыми существами: у них нет твердого панциря, а жало, если применять его в одиночку, довольно бесполезное. Но Кропоткин замечает, что сообща муравьи могут вселять панический ужас в куда более крупных существ, чем они сами, например в кузнечиков, пауков или жуков, которые в страхе удирают, едва завидев группу муравьев.
Мне нравится думать, что и мы, собравшиеся в здании с выбитыми стеклами вокруг совершенно не справляющегося газового обогревателя, тоже такие. Нам неважно, что мы мерзнем. Выходя после собраний, мы чувствуем себя сильнее. После того как я выслушала других, а они меня, мне кажется, я могу одним шагом перемахнуть от реки Мансанарес, на которой стоит Мадрид, к Средиземному морю.
Каждая из этих женщин вдохновляет меня, хотя я понимаю, что, если бы не безумие, вряд ли бы мы, происходя из очень разных условий и семей, вообще встретились. Я завороженно слушаю удивительно талантливую поэтессу Сару, уроженку Эль-Бьерсо, которая живет в совершенно неоправданной бедности, и это ухудшает ее и без того некрепкое психическое здоровье. «Мой диагноз размером с мансардное окно», – читаю я в ее стихах. Саре удается писать, несмотря на препараты, способные погрузить человека в полную отупелость, несмотря на кусающее за пятки безумие. Я завидую Саре, ее умению поражать словами, свидетельству, которое она оставит о своем сумасшествии. Она этого не знает. Самооценка у нее на нулевом уровне. Элиса, студентка, отзывчивая, невероятная умница, рассказывает нам, что прогоняет тревогу, в свободное время занимаясь маникюром. Предлагает сделать его мне – ногти у меня бледные и безжизненные. Говорит, что у нее есть такая волшебная лампа, под которой они превратятся в драгоценные металлы.
В Конгрессе всё иначе. Хотя он стоит на куда более прочной основе, чем неформальный общественный центр, там витают тяжелые пары, того и гляди норовящие развалить крепкие камины и выбить стекла во всех окнах. У меня появляются некоторые дружеские связи, но всё же во фракции царит атмосфера недоверия. Есть нечто безумное в том, чтобы прийти в политику по призванию. Вполне вероятно, психиатр старой школы сказал бы, что в моем случае сыграл роль бред величия: я думала, что своими действиями смогу изменить мир, победить экономические и нравственные силы, которые попытаются мне помешать. Но безумно и оставаться в политике, быть неуязвимым к партийной динамике, способной в мгновение ока стереть тебя в порошок. Как травинке, тебе нужно выдерживать засуху и дождь; тебя то возносят на небеса, то стараются вырвать с корнем. Я плохо соображаю и действую в этих стенах: у меня нет стратегии, и за мной не стоит могущественное семейство. Я понимаю, что политика подразумевает не только указание на чужие ошибки, но и признание собственных, и не могу отрицать: и я, и те, кто рядом со мной, тоже их совершают. Однако это неимоверно ослабляет меня в царстве, где слабость считается не шансом на развитие, а смертным грехом.
Поэтому встречи моей группы взаимопомощи воспринимаются, как своего рода праздник, здесь я могу не стесняясь заявить о собственной хрупкости. Когда я слаба, я сильна. Хочу сделать этот лозунг стрелкой компаса и пытаюсь убедить в этом остальных женщин. Но свидетельства некоторых из них опровергают мою идею. Одним из нас диагностировали так называемые легкие психические расстройства, тревожное или депрессию, а другие живут под гнетом шизофрении или биполярного расстройства, и эти напасти, как рыбы-прилипалы, никогда их не покидают и время от времени принудительно отправляют в лечебницу. Женщина лет пятидесяти рассказывает, как ее, вопящую, привязали к койке на всю ночь, как она обмочилась от страха, как исходила на крик, сливавшийся в коридоре с криками из других палат. Ее история переносит меня в тот Бедлам, о котором я читала, к бритым наголо викторианкам в смирительных рубашках, бродящим по негостеприимным залам. Удивительным образом в нашей стране в наше время дух этих женщин и их мучителей всё еще живет в некоторых психиатрических заведениях.
В 1970-е годы психиатр Франко Базалья сумел заложить основы революции, которая привела к закрытию всех психиатрических больниц. Это был привлекательный мужчина с густыми волосами. Седая копна, немного рассеянная улыбка и неизменная внятность мысли в сочетании с альтруизмом напоминают мне в нем отца. Жизнь Базальи похожа на приключенческий роман – или на рассказ сумасшедшего пациента. В двадцать два года его посадили за антифашистскую деятельность. Из времени, проведенного в тюрьме, ему больше всего запомнился «ужасный запах, запах смерти», который он сразу узнал, впервые оказавшись в психиатрической лечебнице. На свободу он вышел благодаря фальшивой справке: друг-медик написал, что у него опухоль мозга. По зловещему совпадению, именно рак мозга свел Базалью в могилу в возрасте пятидесяти шести лет.
Базалья начинает карьеру в психиатрической больнице города Гориция, на границе со Словенией: это затерянное в страшном захолустье учреждение,
