Смогли бы все эти велеречивые спикеры, настаивающие, чтобы тысячи тел по-прежнему оставались где-то в оврагах, опуститься на колени подле сеньоры с палочкой, помочь ей обмыть тело отца, похоронить его и покрыть могилу правосудием воспоминания? Смогли бы, подобно Тесею, стать матерями?

* * *

Я не забываю о пятнах моего сына. В столице думаю о них меньше, но на обратном пути в поезде мысли о них возвращаются с удвоенной силой. Чем сильнее я стараюсь не думать о пятнах, тем больше они растут и, словно грибы, образуют причудливые формы. Наконец я сдаюсь, и грибы проникают внутрь меня, до самых легких. Мои усилия и народные советы вроде «старайся переключиться на что-то другое, не накручивай себя» ни к чему не приводят. Мой разум ведет войну против самого себя.

Несколько лет назад в одном шотландском университете провели эксперимент, чтобы оценить способность людей подавлять мысли. Добровольцы должны были запомнить сорок восемь пар слов. Через несколько часов им показывали первое слово и просили назвать второе, а потом поступали иным образом – просили постараться не думать о втором слове при виде первого. Данные сканирования свидетельствуют, что мозговая активность была выше, когда люди старались избежать мыслей о слове, чем когда старались его вспомнить. Помнить легче, чем забывать; гораздо проще поместить кошмар в центр разума, чем куда-то на задворки.

Часто в середине пути, пока мы мчим в Барселону по пустыне, я не выдерживаю и хватаюсь за телефон. Не так давно эта бесплодная ширь была благодатной долиной, полной ручьев и источников. Но сегодня ее затверделость напоминает мне о затверделости моего разума. Это место не для людей, а для шакалов и василисков. Виноградники разорены, смоковницы срублены, утесы рассыпались в песок, нет ни колодцев, ни других следов воды. Остались только камни и колючки, мелькающие в окне в такт моему учащенному дыханию. Дыхание перехватывает, когда трубку снимают и я снова прошу записать меня на прием. И на вопрос: «По поводу чего?» я всегда отвечаю одинаково: «У него пятна».

Я три раза ходила к педиатру одна с Давидом. И сцена неизменно повторялась: сухощавая Мадонна, покрытая шерстяной мантией, «чахнет и печалится», глотая слова доктора, как манну небесную, но через несколько часов ее вновь обуревает голод, потому что неопределенность мира утолить невозможно.

Жауме рассказывает, что мы, люди с обсессивным поведением, прибегаем к разного рода проверкам, но все они представляют собой ловушку. Я пристрастилась к едва ли не самому опасному виду: тайным проверкам, которыми ни с кем не делишься, потому что знаешь, какой осуждающий взгляд на тебя бросят. Они – очередная медаль в состязании за главный трофей безумия. И еще я смешиваю их с пустыми проверками, не имеющими никакой рациональной ценности, так как это вопросы, на которые нет ответа – что будет завтра со мной? Что будет завтра с тобой? Что будет завтра с миром? Задаются они людям, знающим не больше твоего. Моя главная мишень для таких вопросов – мама, и не дай бог ей ответить: «Я же не врач». Иногда она, вымотанная бесконечными допытываниями, которые я обычно адресую медицинскому персоналу, позволяла себе пробормотать что-то подобное. Я могла бы интересоваться квантовой механикой и всё равно ждала бы от нее, административного работника на пенсии, точного ответа.

Когда я уже больше не могу терпеть этот груз, признаюсь маме, что тайком возила ребенка к врачу, и прошу пойти со мной – в последний раз. Я не способна нормально воспринимать информацию, прокручиваю каждую фразу в голове бессчетное количество раз, нервирую доктора, не нахожу утешения и не могу выбраться из черной дыры, поедающей всю материю.

Мы встречаемся в поликлинике. Она приехала с Давидом из дома, я – прямо с мадридского поезда. Она ждет меня у дверей, и издалека, в красных отсветах на горизонте, мне кажется, что я вижу на щеках Давида странные формы и цвета, что там снова растут острова. Симптомы тревожности у меня изменились, и теперь, когда накатывает, прежде чем участится сердцебиение, прежде чем кровь ударит в голову и я превращусь в дрожащий человеческий ошметок, о своем существовании напоминают зубы. Я замечаю, что они слабнут и вот-вот выпадут: передние, клыки, моляры. У меня нет научного объяснения этому жуткому, пугающе реальному ощущению. Сначала я думала, что это происходит от ускорения сердечного ритма, потом – что, напротив, от замедления; или от повышения температуры в ротовой полости. Врачи, у которых я спрашивала, отмахнулись, поэтому пришлось мне найти другие причины: зачем мне зубы, если катастрофа неизбежна? Что я собираюсь есть на пороге трагедии? У меня очень мудрые зубы: они радикально реагируют на радикальность мира. Перестают молоть мелющие. Но зубы не выпадают. Я вцепляюсь в жизнь, будто клещ.

Мама меня успокаивает, и в присутствии Давида, чьему бессознательному я страшно опасаюсь нанести травму, я потихоньку беру себя в руки. Наконец мы заходим в кабинет. Сажусь в продавленное кресло, такое же измученное, как я, и предоставляю маме говорить с врачом. И врач повторяет ей то, что уже столько раз говорила ненасытной мне: с Давидом всё хорошо, она не может гарантировать, что так будет и в дальнейшем, но сейчас с ним всё в порядке. «Я не провидица с хрустальным шаром, но сейчас ребенок абсолютно здоров».

Мама, осознавая, как жалко я выгляжу, пытается меня оправдать:

– Вы не думайте, вообще-то моя дочь депутат. Просто она очень волнуется. Детки у нас недоношенные. – Я толкаю ее острым локтем в бок, она опускает голову и умолкает.

Педиатр впервые за всё это время обращается ко мне:

– Тебе не обязательно всё держать под контролем, совершенства не существует. Не нужно больше приходить, можешь быть спокойна.

Больше я не приду к ней поговорить об островах Давида. Я еще много раз захочу это сделать, но, чувствуя посреди пустыни соблазн схватиться за телефон, буду вспоминать те ее слова.

11

Я всё больше времени провожу в Мадриде и чувствую огромное одиночество. Меня подавляют размеры этого города. Я плохо ориентируюсь, потому что привыкла отталкиваться от моря, а здесь его нет. Не имея ничего похожего на дом, я кочую из отеля в отель, и стерильность номеров