Нет, как только дело доходило до того, чтобы по-настоящему проявить политическую активность, Адорно и Хоркхаймер раз за разом уклонялись от участия. Они даже не подписали «Гёттингенский манифест», составленный в 1957 году известными учеными, выступающими против предложенного канцлером Аденауэром ядерного перевооружения бундесвера.

Едва ощутимый антиактивизм. Особенно в глазах местных молодых студентов и исследователей, которые нашли и укрепили свою волю к политической активности благодаря знакомству с трудами Хоркхаймера и Адорно. Тем более что сочинения обоих, казалось, прямо подразумевали: преобладающие противоречия, как и общее общественное помрачение, формирующие и развращающие каждый новый субъект в самой его сути, могут быть в итоге разрешены только радикальным изменением социальных условий, в особенности эксплуататорских производственных отношений.

Всего годом ранее престарелый Конрад Аденауэр получил абсолютное большинство в немецком бундестаге, будучи кандидатом на пост канцлера от Христианско-демократического союза со странно институциональным лозунгом «Никаких экспериментов», в то время как во Франции, стоящей перед угрозой гражданской войны после катастрофы Алжирской войны, генерал Шарль де Голль готовился к избранию президентом тогдашней Пятой республики, приняв чрезвычайную конституцию, которую сам же и написал. Тогда не было никаких признаков прогрессивного пробуждения. По крайней мере, сверху. Напротив, по всей Европе, казалось, полным ходом шла консервативная реставрация. Неужели следовало просто негативистски наблюдать со стороны?

Случай Х.

В 1958 году физическим воплощением этих противоречий в самом сердце института стал недавно защитившийся ассистент, любимыми словами которого, согласно Хоркхаймеру, были «конкретный», «убедительный» и не в последнюю очередь «революция» и чья активность на месте, как писал Хоркхаймер в длинном, пламенном письме Адорно от 27 сентября 1958 года со своей виллы в Монтаньоле, грозила «исказить и свести на нет все наши усилия» [304].

Что выделялось в этом человеке помимо очевидной «одаренности», по мнению Хоркхаймера, так это его склонность постоянно указывать на собственное «интеллектуальное превосходство». В частности, его последняя публикация доказывала, «что мы провели уже довольно много времени – вероятно, больше года? – нисколько не расширяя своего опыта социальной реальности и даже не думая разумно о настоящем» [305]. Поэтому, чтобы спасти институт, необходимо было срочно убедить этого молодого нарушителя спокойствия «развивать свою философию где-нибудь в другом месте». В противном случае существовала опасность, что «в будущем он будет задавать тон в институте» и даже создаст под своей эгидой «corps de esprit»[306], который, вместо того чтобы «воспитывать свободные умы, способные к собственному суждению», будет порождать тех, кто «клянется Писанием, сегодня одним, завтра, возможно, другим».

Человека, о котором идет речь, Хоркхаймер настоятельно рекомендует Адорно, будущему руководителю института, как можно скорее удалить – в 1956 году его пригласили в институт в качестве научного ассистента Адорно, по стипендии из Боннского университета. Его звали Юрген Хабермас.

В конце 1957 года, едва достигнув тридцатилетия и готовясь к защите докторской диссертации, Хабермас опубликовал в журнале Philosophische Rundschau статью под названием «К философской дискуссии о Марксе и марксизме», замаскированную под коллективный обзор недавних работ Герберта Маркузе, Мориса Мерло-Понти и Эрнста Блоха, в которой он бросил вызов руководству института. В этой работе Хабермас самостоятельно исследует вопрос о том, как и в какой форме, в реальных условиях современного «„ложного“ общества изобилия» [307], можно было не только продумать, но и конкретно осуществить фундаментальное изменение ситуации.

Не допустим фашизма вновь!

Как молодой читатель молодого Маркса, Юрген Хабермас приходит к выводу, что Маркс видел подлинную миссию философии и даже ее истинное предназначение в практическом становлении. Другими словами, в том, чтобы добиться изменения реально существующих отношений эксплуатации. Поэтому, по мнению читателя Маркса, Хабермаса, настоящее истинное философствование, особенно в Федеративной Республике Германии конца 1950-х годов, могло означать только переход наконец от интерпретации к изменению. А именно: совершить революцию! Хоркхаймер: «Мне кажется, это слово встречается в статье сотню раз» [308].

Всё в этой статье, по мнению Хоркхаймера, ложно и непродуманно. От крайне упрощенного понимания смысла трудов Маркса до сформулированного Хабермасом определения самой грядущей революции, которая, с одной стороны, оставалась для него национальной, а с другой – полностью исключала природу и ее сущность как порабощающие: «По Х., „неправдой“ следует считать лишь господство творения над людьми, а не хищническую расовую власть над всеми существами, воспроизводящую себя в отдельных людях» [309]. Более того, по мнению Хоркхаймера, если бы в 1958 году такой призыв к революции был воспринят всерьез, это был бы прямой путь к возобновлению террора на немецкой земле, только на этот раз в еще больших масштабах.

Поэтому в случае Х. речь идет не об ограниченности мышления или нежелании выделяться, не о непонимании вполне ясного стремления поколения к интеллектуальной независимости, а скорее о будущем института, да и общества, о самой жизни на этой планете! Хоркхаймер, как никогда, увлечен совместной перепиской и сразу же помещает просьбу Хабермаса в более широкий контекст недавнего и непосредственного настоящего как Европы, так и всего мира:

…В настоящее время Х. работает с нами в Институте социальных исследований, и я ожидаю, что ассистенты там проявят хотя бы минимальную ответственность, даже если будут публиковаться в журналах, на которые мы не имеем никакого влияния. Х. интересуется <…> теорией и практикой Маркса. Даже в годы подъема национал-социализма, во времена Третьего рейха, мы знали тщетность идеи спасения через революцию. Провозглашение ее актуальности здесь и сейчас, не задумываясь о последствиях <…> может лишь способствовать интересам или господ на Востоке, которым он объявляет войну и которым он в действительности будет подчиняться, или потенциальным фашистам. «Социализм в отдельно взятой стране» и национал-социализм, два важнейших исторических феномена первой половины века, в любом случае демонстрируют глубокое родство. Из них, а также из национальных восстаний Насера, Эль-Касема и всех остальных можно было бы гораздо легче вывести «теорию категорий», описывающую нынешнюю ситуацию, чем из ожиданий, содержащихся в юношеских трудах (Маркса). <…> Мир полон революций, и через них распространяется ужас (ТВА: Да) <…> Для него (Хабермаса) революция образует своего рода утвердительную идею, мнимый абсолют, идола (ТВА: Да), который полностью фальсифицирует критику и критическую теорию в нашем понимании. <…> Тот, кто ставит в основу своей теории такой термин, как революция, да еще и в позе «практически-политического философствования», восхваляет диктатуру, пусть и непреднамеренно. <…> Мне кажется, сегодня нужно защищать вовсе не упразднение философии в революции, а остатки буржуазной цивилизации (ТВА: ну —), в которой всё еще сохраняется идея индивидуальной свободы и правильного общества [310].

Вот вам и устав политики Франкфуртского института того времени.

Эндшпиль.