* * *

Мой точный диагноз – генерализованное тревожное расстройство с преобладанием навязчивых мыслей. Это значит, что я не могу выбраться из темницы, которую сама же построила из самого простого материала – одной-единственной непрерывно повторяющейся мысли. Вот уже несколько дней, как я превратилась в блюстительницу тела своего сына: я исследую тоны его кожи при естественном освещении, при искусственном, в любой час, в любом положении. Моя мама настаивает: тела не бывают гладкими, а значит, я необъективна. Томас клянется, что там, где я вижу пятно, есть лишь обычная неровность пигмента нормального эпидермиса. Всё это мне неважно: я не в силах отказаться от своих проверок.

Однажды, когда я уже больше не могу выносить зрелища бесчисленных островков, говорю Томасу, что педиатр попросила привести Давида посмотреть, как его отит. С помощью этого обмана я освобождаюсь от диктата разума и отправляюсь в поликлинику. Я должна объяснить доктору, что ошиблась, что у Давида не одно пятно, что на самом деле их сотни, тысячи под невинными, чуждыми всякого горя пеленками, и что только мы с ней способны понять, как это важно.

Назвав таксисту адрес, погружаюсь в своеобразное единение с Давидом и мысленно говорю ему, что он не должен ничего бояться. Я держу сына на коленях; его запрокинутая голова покоится у меня на руке. Я смотрю на его шею и замечаю, что кожа у нас одинакового оттенка: образуется цветовой континуум. Такси так трясется на асфальтированной дороге, будто мы едем в карете. Давид хватается за меня покрепче, и в его похныкивании я улавливаю всхлипы – не свои, другой женщины. Мимо проносятся серые здания, в их камнях я вижу черты плачущей матери. Вспоминаю величественный купол Санта-Мария-дель-Фьоре, грандиозность Нотр-Дама, скромную гармонию стен базилики Санта-Мария-дель-Мар, высоченные чудесные колокола римской Санта-Мария-Маджоре. Их звон уносит меня к скитам в потаенных долинах, к богородицам, написанным темперой, непроницаемым, симметричным и вездесущим, с младенцем на руках. Вспоминаю три послания с апокалиптическими вестями от Пресвятой Девы из Фатимы. Кулончик с Моренетой, Черной Девой Монсерратской, который всегда носила бабушка. «Мадонну в зелени», «Мадонну в скалах», «Мадонну с гранатом», «Мадонну со щеглом», сменяющих друг друга на слайдах в нашем школьном классе. Мою тетю Ангустиас, то есть Святую Деву Тоски, и всех неисчислимых Долорес (Горести), Соледад (Одиночество), Эсперанс (Надежд), Инмакулад (Непорочных) и Энкарнасьон (Воплощения), с которыми меня сводила жизнь. Чтение «Ангелуса» на рассвете; «Богородице Дево, радуйся…», которую моя прабабушка, одетая в строгий траур, повторяла раз по пятьдесят; белый мрамор, из которого Микеланджело изваял худшее, что может случиться с матерью. Сквозь витраж с женским силуэтом на меня льется сияние, и я думаю об исцеленных Святой Девой Лурдской, о спасенных Святой Девой Гваделупской, о великолепных вышитых покровах Святой Девы Макарены в Андалузском культурном центре, куда я ходила в детстве с мамой. Меня слепит свет от длинной лазурно-карминово-золотистой мантии, расписанной лучшими мастерами, мантии, которой Святая Дева трижды укрывает всё человечество. Пол такси устилается розами, лилиями и терновником, луна подкатывается мне под ноги, платье мое облекается солнцем, и двенадцать звезд венчают голову. Давид гладит ручкой Богоматерь Умиление, которая его держит. Я Mater Dolorosa, Мать Скорбящая, одинокая, самоотверженная, обреченная покорно пережить страдания сына. Я приняла свою судьбу, и, когда мы выходим из такси, два тела, ставшие одним, не отбрасывают тени.

Исторические обоснования фигуры Девы Марии на удивление хрупки. История отвернулась от нее, как и от большинства матерей. В Евангелиях ее упоминают всего восемь раз, по имени – и того меньше, четыре. Марк и Матфей говорят о ней походя, Иоанн замечает ее присутствие в Кане и на Голгофе, Лука посвящает мимолетный абзац, Павел попросту игнорирует. Но в I веке она восстает из забвения в апокрифических евангелиях. Миф о Марии рождается как инструмент, как отражение народа, истерзанного войной, болезнью и смертью, народа, от которого хотели, чтобы он был жертвенным и беззаветным, как она.

Дрожа, подхожу к регистратуре и на вопрос: «Что с вашим ребенком?» смиренно отвечаю: «У него пятна». И сажусь ждать. Пока ногти Давида, его конечности, зубы, гениталии, волосы на голове и теле растут, растет лицо и торс, я сижу и жду, сложив руки на коленях. Но я не знаю, чего жду, потому что я не хозяйка того, что наступит, и это для меня невыносимо.

При виде нас педиатр удивляется. Она не помнит никаких «а если», не понимает, что я ей втолковываю о пятнах. Я путаюсь в словах, заикаюсь, вздыхаю, отчаянно жестикулирую. Она, кажется, больше обеспокоена моим поведением, чем пятнами, но, сморщив нос, говорит, что посмотрит. Я раздеваю Давида, вручаю ей, а сама остаюсь стоять у кушетки.

Горько плача и рыдая,

Предстояла в сокрушенье

Матерь Сыну на кресте…[24]

Мы не знаем, что делала Мария, пока ее сына держали под арестом, судили и приговаривали. Ни один евангелист не считает нужным об этом рассказывать, но народная традиция предполагает, что она неотрывно смотрела, как он нес крест на Голгофу, как его бичевали римские солдаты, как его, живого, прибили к кресту. Когда ее сын умер, душу Марии, «полную любови, сожаленья, состраданья», как сказано в секвенции, пронзил острый меч. Все пьеты, изваянные в камне, вырезанные из дерева, написанные темперой или маслом, все эти изображения, на которых мать держит мертвого сына, говорят о боли, утрате, отсутствии и особенно об одиночестве. Мне, стоящей здесь, единственной, кто знает истинные причины нашего визита в поликлинику, это прекрасно известно. Однако Марию в ее горевании сопровождали другие женщины: сестра Мария Клеопова и бесславная Мария Магдалина. Я ищу их взглядом, ведь, если бы мы наделили их ролью покрупнее в этой истории, если бы их руки держали тело Христа в алтарях мира вместе с руками Марии, может, сегодня мне не было бы так одиноко в поликлинике. Но это наверняка освободило бы нас от удела, который символизирует Святая Дева, и от меча, вот уже двадцать одно столетие пронзающего сердце западной женщины.

В большинстве пьет мать моложе сына, ибо Дева так чиста, что не стареет. Поскольку она свободна от всякой скверны, тело ее не разрушается и при успении взмывает, непорочное и легкое, прямо в небо. Я же, напротив, одев ребенка и сев, как велела доктор, тяжело растекаюсь по стулу. Сплошные морщины, сплошные мешки под глазами, сплошной горб. Педиатр говорит, с Давидом всё в порядке, у него нет пятен, кроме того одного, которое я показала ей в предыдущий раз. Она смотрит на меня