За несколько месяцев до Болдино он написал “Сонет. Сонет”:

Суровый Дант не презирал сонета;

В нем жар любви Петрарка изливал;

Игру его любил творец Макбета;

Им скорбну мысль Камоэнс облекал.

И в наши дни пленяет он поэта:

Вордсворт его орудием избрал…

Что перед нами? Сонет. Что является темой этого сонета? Сонет. Чему посвящен эпиграф? Сонету. А название какое? Тоже “Сонет”. То есть это сонет о сонете, названный “Сонет”; если угодно, стихи об истории и месте жанра в мировой поэтической иерархии. Как “Домик в Коломне” – поэма о рифме, строфе и размере и, тем самым, о свободе и соотношении мужского и женского начал.

Разобравшись с сонетом, Пушкин в июле 1830-го опробовал теорию на практике и сочинил сонеты “Поэту” и “Мадонна”. А осенью он приступил к элегии. Точнее, к “Элегии”: слово пишется с большой буквы и берется в кавычки, как название. А “Элегия” посвящена элегии, как “Сонет” был посвящен сонету; перед нами современная элегия о том, что такое современная элегия.

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино, – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море…

В первой части все классично, все по правилам. Обстоятельства печальны, поэт меланхоличен. После противительного “но” что-то в тексте внезапно меняется:

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Причина для жизни найдена в том, что нормальная элегия отрицает: я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

При этом все у Пушкина идет в работу, все пригождается в хозяйстве, включая жанровые штампы. Как требует традиция, закат печальный, улыбка любви прощальная, наслажденья обещаны “меж горестей, забот и треволненья”.

Именно поэтому в его поэзии с юности и до последних дней постоянно применяется один и тот же прием – стихотворение составлено из двух частей, разделенных противительным союзом “но”; за каждой частью – свой отдельный жанр и своя отдельная картина мира. Если в первой поэт умиляется сельской природе и создает пастораль, то во второй переодевается в сатирика и сурово обличает собственную идиллию: “Друг человечества печально замечает / Везде Невежества убийственный Позор” (“Деревня”, 1819). И наоборот. Если в первой части звучит обличение, то во второй побеждает элегия.

Когда за городом, задумчив, я брожу

И на публичное кладбище захожу,

Решетки, столбики, нарядные гробницы,

Под коими гниют все мертвецы столицы,

В болоте кое-как стесненные рядком…

Такие смутные мне мысли все наводит,

Что злое на меня уныние находит.

Хоть плюнуть да бежать…

                                    Но как же любо мне

Осеннею порой, в вечерней тишине,

В деревне посещать кладбище родовое,

Где дремлют мертвые в торжественном покое…

1836

“Но” ставит подножку сатире. И приглашает на сцену идиллию. Потому что последнего слова в пушкинской системе нет и быть не может, есть только повороты и этапы. Жизнь контрастна, и ни один из ее образов не окончателен.

Такая же конструкция – в стихотворении 1827 года “Пока не требует поэта…”. В первой части нам показан ужас жизни, ничтожное существование поэта. А после противительного союза “но” описана гармония преображения: “Бежит он, дикий и суровый, / <..> / На берега пустынных волн”. И подобные примеры бесконечны.

Но можно действовать по вдохновению, следуя великой интуиции, а можно приводить теорию в систему. Первой болдинской осенью Пушкин все решил свести и обобщить. Причем поэзией не ограничился и превратил в учебные примеры даже вольные “Повести Белкина”, “Маленькие трагедии”, “Историю села Горюхина”.

В “Барышне-крестьянке” изображается идиллия – герои повести играют в пастораль и немножко в байроническую поэму[20]; “Метель” – в известном смысле повесть про балладу. Через несколько лет “Пир Петра” станет песней про оду, а “Отцы пустынники и жены непорочны” – инструкцией, как следует перелагать молитвы. И двухчастная композиция в болдинской прозе не редкость – в “Метели” спорят друг с другом две части: в первой торжествуют принципы баллады, во второй – сентиментального романа. Первая часть разрушает жизненные планы героини, а вторая вдруг показывает, что судьба бывает и счастливой. Бесполезно и опасно ей навязывать свой выбор, как бессмысленно настаивать на неизменных жанрах. Но просто отказаться от них невозможно; можно стыковать, преображать, включать в литературный диалог.

Принципиальная незавершенность смысла приводит к открытым финалам, когда сюжет замирает на пике и мы не знаем, что будет с героем, поскольку “Судьба с неведомым известьем, / Как с запечатанным письмом” ждет его за поворотом.

Во время первой болдинской осени создана маленькая трагедия “Пир во время чумы”, где Вальсингам, председатель кощунственного Пира, не следует за Священником, но и к пирующим не возвращается. Он погружен “в глубокую задумчивость”, из которой может выйти и в спасение, и в гибель, но любое его действие свободно. “Евгений Онегин” был закончен той же грандиозной осенью – и автор снова оставляет главного героя “в минуту, злую для него”, нырнувшим в “бурю” ощущений. Мы не знаем, что будет с Евгением – прошлого больше нет, настоящее туманно, будущее открыто. “Блажен, кто праздник жизни рано / Оставил, не допив до дна / Бокала полного вина, / Кто не дочел ее романа / И вдруг умел расстаться с ним, / Как я с Онегиным моим”.

Все непредсказуемо, распахнуто в будущее. И значит, можно прекратить сюжетное развитие, остановить стихи на полустишии, полувопросе (“Куда ж нам плыть?..…………..”) или вообще оборвать на полуслове: “И ураган их……”

Все отражено во всем, все перетекает во все. И поэтому так часто в болдинских (и послеболдинских) стихах Пушкин сочетал несочетаемое. Древнегреческие эпиграммы