Мне кажется, что я смогу жить без Г., в конце концов… [256]

И:

Филип низок. Между нами будет война не на жизнь, а на смерть – за Дэвида. Я это приняла и не поддамся жалости, потому что на кону его жизнь или моя [257].

Университет Беркли тем временем нанял Филипа в качестве доцента. В Сан-Франциско, где теперь жили мать и младшая сестра Сонтаг, им троим предстояло начать новую жизнь. Последняя запись в дневнике, сделанная летом перед ее возвращением в США, свидетельствует, что ее брак себя исчерпал: «В репертуаре нашего брака не осталось незадействованных (больших) эмоциональных жестов – лишь сужающиеся кольца неудовлетворенности + зависимость друг от друга» [258]. То же самое касалось и ее отношений с академической философией, в которые она вступила столь же поспешно.

После трех болезненных месяцев в Калифорнии, за которые все опасения Cонтаг относительно супружеских споров о браке и опеке оправдались (вмешательство полиции, обвинения в отравлении), Сонтаг прибыла в Нью-Йорк с Дэвидом 1 января 1959 года.

При посредничестве Якоба Таубеса, который с момента возвращения в США умолял ее ни при каких обстоятельствах не оставлять Филипу авторство книги о Фрейде [259], Сонтаг получила должность редактора в еврейском культурном журнале Commentary. Уроженка Нью-Йорка, она возвращается в незнакомый ей мегаполис и сразу по прибытии задает себе тот самый вопрос, с которым каждый философствующий человек со времен Платона сталкивается в городе, который не может считать своим: «Приспосабливаться к городу или вынудить город полнее соответствовать тебе самому» [260]. В случае Сонтаг очевидно, кому из них однажды придется уступить. Вскоре в ее дневнике ясно обозначен и философский покровитель ее новой жизни: «Ницше, Ницше…» [261]

Т. А.

Франкфурт – метакритический. Двадцать девятого ноября 1958 года, не выспавшись, Теодор В. Адорно завтракает в кафе Jeu de Paume и переживает очередное разочарование. Даже Париж это уловил. Если в первые дни его возвращения в Европу французская столица еще могла пробудить «слабую надежду на то, что нечто человеческое может выжить, несмотря ни на что»[262], то теперь, лишь десятилетие спустя, даже переулки Place Pigalle органично вписались в управляемый мир. Даже «свистки сутенеров» звучали для франкфуртского знатока так, словно «их отрепетировала местная власть» [263]. «Неудивительно, – продолжает Адорно, – что был снят цветной фильм о биографии Тулуз-Лотрека»[264].

Недостаточно того, что прорывы Бодлера, Мане и Пруста сами по себе стали историческими и, следовательно, частью местного мифа о бренде. Стилистически они также приобрели актуальность, которая стерла всякую изначальную силу. Всё произошло слишком быстро.

Потрясения, отмеченные Мане, у Лотрека уже исчерпаны; в его распоряжении точный глаз и рука, не знающая колебаний, и, хотя всё указывает на то, что даже утилитарное искусство может быть великим, его триумф над рекламой идет рекламе на пользу [265].

Накануне вечером Адорно до глубокой ночи обсуждал с Сэмюэлом Беккетом в его любимом ресторане проблемы современной эстетики. Теперь же он смотрел в окно на прохожих и привычно заставлял свои мысли вращаться вокруг вопроса, как авангардные течения могли бы избежать «потери напряжения… в тот момент, когда они одержали верх» [266]. Возможно, что-нибудь для отдела искусства газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung. Или даже для газеты Rundschau. Благодарных потребителей было бы предостаточно.

Обратный рейс уже забронирован на вторую половину дня. Всего через час полета он должен был приземлиться на асфальт недавно открытой взлетно-посадочной полосы аэропорта Франкфурта – теперь самой длинной в Европе. При всей его мрачности определенные успехи всё же были несомненны. В жуткой гармонии с послевоенной динамикой Федеративной Республики, суверенной с 1955 года, Адорно также понимал, что достиг основных целей. Восстановление Института социальных исследований во Франкфурте успешно завершилось. Уже в 1951 году на Зенкенбергштрассе построили новое модернистское здание, которое стало его новым домом. В академической сфере Адорно также работал вместе с Хоркхаймером в Университете Гёте, занимая должность ординарного профессора. Казалось бы, вопреки его собственным намерениям, даже его произведения с годами превратились в тихие бестселлеры, в частности «Minima Moralia».

При этом чета Адорно живет в престижной квартире во франкфуртском районе Вестенд, где есть отдельная комната для их благородного рояля. Автомобиль, приобретенный в начале 50-х годов, используется в основном для поездок на выходные в идиллическую деревню Аморбах в Оденвальде, любимую с раннего детства. Даже места отдыха выбирались в семье как до войны: каждый август они отправляются в Швейцарские Альпы, с удовольствием посещая виллу Хоркхаймера в Тичино, а также обязательно оперные концерты в Зальцбурге и Вене.

Заметные различия между образом жизни Адорно и привилегированной жизнью высшего класса из старинных поместий ограничиваются разве что сферой мысли. Но он никогда и не стремился к чему-то другому.

Переориентация.

Благодаря регулярным выступлениям на радио, начиная с середины 50-х годов Адорно мог похвастаться известностью, простиравшейся далеко за пределы академических кругов философии и социологии. С бескомпромиссной приверженностью к комплексному подходу он вмешивался в актуальные дискуссии, с каждым выступлением вновь доказывая, что критическое мышление и широкое просвещение не обязательно являются взаимоисключающими. Темы его выступлений варьировались от предложения о перевооружении бундесвера до «криптофашистских» тенденций послевоенной молодежной музыки, которую Адорно слишком часто называл «коробочной», то есть рок-н-ролла [267]. Мышление как искусство уметь высказаться обо всём.

Когда молодой редактор Hessischer Rundfunk (его звали Ханс Магнус Энценсбергер) спросил его о возможном противоречии между осуждением Адорно средств массовой информации как инструмента культурной индустрии и его приятными выступлениями на радио, Адорно ответил письменно в сентябре 1956 года:

Было бы упрямством и частью того культурного консерватизма, который в итоге приносит пользу только культурной индустрии, если бы мы отказались от средств массовой информации и ограничились только ручной бумажной работой <…> Если где-то и уместна брехтовская концепция «переориентации», то здесь [268].

Насколько можно было понять, больше не существовало никакого внешнего контекста заблуждения. Что могло быть более последовательным, чем, исходя из этого знания, использовать его же собственные