Как прежде в старшей школе в Лос-Анджелесе, она боялась утонуть в постоянной болтовне окружения. И снова тело и разум ныли от тоски по радикально иной жизни. Пока ее муж Филип, преподаватель социологии в Бостонском университете Брандейса, с середины 50-х годов работал над решающим карьерным шагом к получению должности штатного профессора, Сонтаг, докторантка философии в Гарварде, чувствовала себя пленницей принятых ранее решений. Это ограничение отличалось от ее ранней юности не только переходом к взрослой жизни. Дело было в том, что те самые пути, которые раньше виделись единственным спасением, за годы академического брака оказались всё более сужающимися тупиками. Описания ее экзистенциальной драмы, всё более беспокойные, колеблются между Сэмюэлом Беккетом и Генриком Ибсеном, спиралями молчания и маниакальной проективной яростью.

6 января 1957

О браке. Не о чем говорить. Больше ничего и нет. Ссоры + нежность, бесконечно воспроизводимые. Только теперь у ссор повышенная плотность, и это почти сводит на нет способность к нежности. <…>

Двое людей, закованных в наручники у навозной кучи, не должны ссориться. От этого навозная куча лишь подрастет на несколько дюймов + будет всю жизнь вонять у них под носом [201].

15 января 1957

Если б только я получила стипендию в Оксфорде! Тогда по меньшей мере я знала бы, что чего-то стою и за пределами своей страны, за пределами оперившегося гнезда. <…>

Над чем я работаю:

«Заметки о браке»

«Заметки об интерпретации»

Эссе: «Самосознание как этический идеал» [202].

Рентгеновское зрение.

Философский факультет Гарвардского университета был одним из самых влиятельных в стране в этот период. В середине 50-х годов в элитном Бостонском университете, следуя логическому эмпиризму, представленному среди прочих Рудольфом Карнапом, доминирует философия, в основном сосредоточенная на философии языка и эпистемологии. Однако фундаментальные основы венского прорыва там подвергаются радикальному переосмыслению молодыми новаторскими силами, такими как Нельсон Гудмен и прежде всего Уиллард Ван Орман Куайн. Подобно Полу Фейерабенду, ученик Карнапа Куайн также пришел к выводу о невозможности строгого разделения чисто наблюдательных утверждений и теоретически содержательных утверждений. И, подобно Фейерабенду, Куайн также считает границу между спекулятивной метафизикой и естественными науками, некогда установленную позитивизмом, «размытой» [203]. Условия формирования научной теории, да и лингвистического знания в целом, оказались много сложнее, чем можно было представить в первые годы.

Такая исследовательская среда ждала экзистенциально разочарованную во многих отношениях Сонтаг, когда осенью 1955 года в спонтанном порыве усталости («к черту все практические соображения») [204] она ворвалась в кабинет тогдашнего руководителя отделения Мортона Уайта, чтобы попросить искупительного принятия в круг философов.

Сонтаг не требуется целый год, чтобы освоиться в новой обстановке. Вместо того чтобы поддаться господствующим обрядам и представлениям, она фиксирует риторические особенности среды в стиле этнолога, посетившего чужое племя с исследовательской целью.

23 октября 1956

Куайн движется к созерцанию всеобщей совокупности высказываний – так что вопрос о доказуемости одних и недоказуемости других высказываний не встает [205].

24 октября 1956

Философия – это топология мысли…

Проект: составить схему или карту философских ходов (маневров). Философия как игра. (Научиться играть в шахматы!)

«Позвольте мне пронзить ваши доводы рентгеновским лучом…»

«Позвольте мне расшифровать вашу систему…»

«Прошу прощения, мне нужно обнаружить ваши мотивы…»

Что такое мысль без слов? Захотите попробовать, у вас не получится. Мысль, искаженным образом, тщится быть словом…

Слова – это монеты мысли, а не номинал мысли. (Это последнее в противовес лингвистическим философам из Оксфорда.) [206]

Был ли этот способ философствования всего лишь способом загнать оппонента в угол, шаг за шагом, максимально эффективно? Не было ли это – в академическом смысле – всего лишь словесным турниром для людей с комбинаторным рентгеновским зрением? И если да, то как насчет идеала проясняющего самопознания, даже преобразующего освобождения от собственного неопределенного существования? Его так безошибочно придерживались сочинения Платона, Ницше и Витгенштейна – мыслителей, которыми Сонтаг восхищалась в то время.

Ловушка для кролика.

Не то чтобы Сонтаг считала себя интеллектуально неспособной к логическим докторским играм своего нового окружения. Скорее, она просто не могла понять, почему пытливый ум мог – или должен был – захотеть оставить всё как есть. «Если бы я думала только о логике, у меня, вероятно, получалось бы неплохо. Но подобные занятия требуют чрезмерной „интеллектуальной жертвы“, как это ни парадоксально звучит»[207].

Тем более что в то время в кругу ее знакомых была молодая женщина, чей маршрут в философию был совершенно иным. Знакомство Сьюзен Сонтаг и Сьюзен Таубес (урожденной Фельдман), родившейся в Венгрии в 1928 году в семье раввина, случилось на почве общей жизненной ситуации двух молодых женщин, которые хотят продолжить учебу в Гарварде, имея, помимо сыновей детсадовского возраста, еще и психически неуравновешенных мужей, о которых нужно заботиться. Как и у супруга Сонтаг Филипа Риффа, карьера Якоба Таубеса, родившегося в Австрии, оказалась на перепутье в Америке в середине 1950-х годов. Рокфеллеровская стипендия привела блестящего философа и иудаиста в Гарвард в 1954 году. Там он и его семья были обеспечены всем необходимым в течение двух лет.

Начиная с осени 1955 года Сьюзен Таубес и Сьюзен Сонтаг всё чаще можно было наблюдать с ребенком на руках на углу Гарвардской площади за обсуждением своих планов на учебу и диссертацию, возможные дальнейшие стипендии и, конечно же, того, какое влияние на их карьерные перспективы может оказать негласное правило американских университетов, согласно которому женщинам не разрешалось работать на том же факультете, что и их мужьям.

Сонтаг этой осенью погружается в особенности корреспондентной и когерентной теорий истины, или вместе с Куайном изучает вопрос о том, можно ли предложение наблюдения «Гавагаи!» на совершенно чуждом языке джунглей точно перевести на английский как «Есть кролик!» или «Есть пространственно-временной срез, похожий на кролика» [208], а ее подруга, получающая докторскую степень, обращается к ней с иными вопросами. Под руководством немецкого теолога-эмигранта Пауля Тиллиха в гарвардской религиоведческой группе Сьюзен Таубес завершает работу над диссертацией под названием «Отсутствующий Бог: исследование