И отошел сатана от лица Господня…

Катехизис революционера

Как быть с тем ужасом, который —

стук времени? И вот народоволец

на кухне варит динамитный студень[4].

Лишь утро заиграло на камнях —

сон побоку. На Малой он Садовой[5]

ждет императора с латунной челобитной.

Вот едут. Сердце бух как колесо…

Блаженство… Боль. И время – умирает.

Но заспиртованную голову

два месяца хранят для опознанья[6],

потом возьмут для книг. Потом потомок

как бюст на постамент ее поставит.

Убито. Взорвано. А все-таки стучит.

«Что делать?»[7] и «Пойдем другим путем».

Составим тайный клан таких же, с бомбой.

Уйдем в подвалы, в норы. Там, при лампе,

прочтем разгадку – кто завел хронометр.

И выждем миг. Когда с высот комета,

кругом война, мор, голод, страх в народах —

вдруг явимся. И вдруг укажем цель.

Возьмем бразды. Дадут нам государство.

Тогда начнем. Сперва во рвы врагов.

Потом друзей в застенках хлоп в затылок.

Потом и прочий люд в лесоповал.

Отцов сгноим в «Крестах»[8]. Споим детей.

И круг замкнув, без риска выжить, Землю

гремучим студнем напоим как бомбу —

и бросим в Бога.

Времени не будет.

Между солнцем и бурей

Петроград, февраль-март 1917 года

I

Над убеленным Петроградом ликует ясное предвесеннее солнце.

Мы проплываем на невидимом дирижабле чуть пониже нижних облаков и наблюдаем странную картину. Белый лед Невы, отражающий по краям солнечные наскоки, испещрен черными точками, одиночными, сконцентрированными в пятна, вытянутыми в цепочки. Точки движутся как муравьи на березе. Это люди. Их тысячи, десятки тысяч. Они перемещаются, текут с севера на юг, с темного, закопченного правого берега на чистый левый.

Увеличим разрешение.

Вот берег возле Литейного моста, спуск к Неве. На набережной, на подступах к мосту, – толпа. Наш объектив выхватывает из толпы то одну фигуру, то другую. Невысокий коренастый мужчина в черном драповом пальто с барашковым воротником; другой в полушубке, шапке и с усами; вот еще один, тоже в драпе, размахивающий руками в теплых вязаных рукавицах. Вот женская фигура в длинном, почти до земли, салопе, в клетчатом шерстяном платке, укрывающем голову и плечи; платок, впрочем, съехал набок, из-под него выбиваются русые волосы. Все эти люди очевидно возбуждены – то ли весело, то ли грозно. В их лицах – странная решимость. Вон другие фигуры в пальто, тулупах, салопах, полушубках спускаются на лед Невы и по основательно протоптанным коричневым дорожкам идут, чуть пригибаясь, с Выборгской стороны к тому берегу.

На мосту и кое-где на льду Невы людские ручейки и потоки наталкиваются на препятствия в виде цепочек фигур в серовато-зеленом и синем: это солдаты, полиция. Но стремление возбужденных людей от окраин к центру так сильно, так непреодолимо, что остановить их не может никакая преграда. Люди обходят военно-полицейские заслоны, протаптывают новые дорожки на крепком льду, достигают левого берега, вливаются в кровеносную систему улиц. Здесь в черной людской массе все чаще замечаются красные полотна импровизированных флагов и транспарантов.

Город охвачен судорожным движением. Его сосуды-улицы все тяжелее наливаются черно-красной кровью. Возле больших перекрестков и поперек площадей еще держатся серо-зелено-синие цепочки, и вокруг них наподобие тромбов густеют, концентрируются людские толпы. Вот-вот прорвет; вот-вот лопнет всеобщее сердце.

Трамваи уже не ходят – вагоны замерли там, где их захлестнуло. Вон стоит один на Литейном, с выбитыми стеклами. Растерянно топчется по усыпанному стеклом снегу вагоновожатый. Кондуктор тупо смотрит в незакрытую ведомость, где вверху справа каллиграфически выведена дата:

Воскресенье, 26 февраля 1917 года.

До всеобщего восстания в Петрограде осталось 20 часов; до отречения государя императора – четверо с половиной суток.

Треск винтовочных выстрелов доносится вдруг до нас, перекрывая людской гул. На лицах этих черных мужчин и женщин, в их глазах – каждый звук стрелкового раската рождает новый отблеск: страх и ненависть. Все страшнее и все ненавистнее становятся эти серые, карие, голубые, зеленые, черные глаза.

Мы испугались; мы улетаем на нашем волшебном аэростате подальше от центра имперской столицы, куда-нибудь на север.

Но успокоения не находим.

Где-то вблизи Парголова по шоссе в сторону Петрограда движутся человеческие фигурки – поодиночке и группами.

Вот размашистым шагом идет один человек. Приблизимся к нему. В черном потертом драповом пальто и в круглой шапке серого каракуля, он роста выше среднего, ширококостный, длиннолицый, темноусый. Движения его размеренны и упорны, как у человека очень усталого, но привычного к изнурительной ходьбе. Лет ему на вид под сорок. Сосредоточенный взгляд, угрюмство в складках крупно слепленной физиономии. Чем-то нам знакомо это лицо. Давайте состарим его лет на десять, добавим всезнающей печали в глаза, покроем черноморским загаром кожу, обрамим светлой летней одеждой…

II

Александр Грин (А. С. Гриневский), из очерка «Пешком на революцию»:

«…От Шувалова до Петрограда Выборгское шоссе представляло собой сплошную толпу. … По дороге я видел: сожжение бумаг Ланского участка, – огромный, веселый костер, окруженный вооруженными студентами, рабочими и солдатами; обстрел нескольких домов с засевшими в них городовыми и мотоциклетчиками… Утро это, светлое, игривое солнцем, сохранило мне общий свой тон – возбужденный, опасный, как бы пьяный, словно на неком огромном пожаре. Железнодорожные мосты, с прячущейся под ними толпой, осторожные пробеги под выстрелами пешеходов, прижимающихся к заборам; красноречиво резкие перекаты выстрелов, солдаты, подкрадывающиеся к осажденным домам; иногда – что-то вдали, – в пыли, в светлой перспективе шоссе, – не то свалка, не то расстрел полицейского…»

Когда именно Грин пришел во взвихренный революционными ветрами Петроград, мы не знаем. В своем очерке он не называет дат. Высланный из столицы за вольнодумные высказывания, он с ноября месяца жил на станции Лоунатйоки, что в семидесяти верстах от берегов Невы. Оттуда, взволнованный сногсшибательными слухами, отправился пешком к Петрограду, когда поезда уже не ходили. Перестали же они ходить, насколько нам известно, 28 февраля: в сей день телеграф распространил приказ комиссара Временного комитета Государственной думы Бубликова о приостановке железнодорожного движения вокруг Петрограда. Если Грин начал свой путь во вторник, 28 февраля, то в городе оказался в четверг, 2 марта. Этому соответствует и описание виденного. Уже свершилось всеобщее восстание, уже созревал в телеграфном пространстве меж Петроградом и Псковом незримый и вожделенный плод: текст манифеста об отречении Николая II. Сумбурные перестрелки отгремели в центре столицы, и там на улицах и площадях уже