Изучая истерию, Фрейд заметил, что у некоторых женщин развивались странные неопределимые болезни, когда на них сваливалась необходимость заботиться о немощных родителях. Будучи сиделками поневоле, они становились жертвами неразрешимого конфликта между желанием свободы, с одной стороны, и любовью к родителям и ценностями, навязанными обществом, – с другой. Ипохондрия представлялась выходом из этой двойственной ситуации. Болезнь предлагала некий средний путь: удавалось не впасть в чистую депрессию в связи с капитуляцией, но в то же время не сбегать и не рвать с близкими людьми, отказавшись от устоявшихся ролей.

Со временем я начинаю понимать, что ипохондрия, как и многое, что меня окружает, – это язык. Однажды подросший, почти шестилетний Давид зовет меня ночью посидеть с ним. Он проснулся и говорит, что не может уснуть, что ему нехорошо. Немножко болит, но где, он объяснить не может – сразу везде и нигде. Больше всего меня пугают следующие его слова: «Болит как-то не так, я сам какой-то не такой». Я беру его за руку, глажу, ласково говорю с ним, пока он не засыпает, а потом иду к дивану. Ложусь, но сна у меня ни в одном глазу, хотя сейчас четыре часа утра. Пока я жду рассвета, у меня в мозгу проплывают все болезни, которые могут иметь такие симптомы: боль везде и нигде, человек какой-то не такой. С первыми лучами солнца я нахожу возможную разгадку. У моего сына болит душа. Смерть только что вошла в его жизнь – умерла собака одного нашего родственника, с которой Давид часто играл. И он не знает, как об этом сказать мне и себе: он уже не тот, кем был прежде, что-то навсегда изменилось, и «какой-то не такой» на его языке – это утрата.

Сколько раз за словами «у меня живот болит» скрывались страхи детства, крик о помощи перед лицом чувств, для которых у нас еще нет названия? Но взросление не означает, что мы овладеваем языком. Конечно, мы ежедневно говорим и выучиваем чуть больше, но при этом каждая рана некоторым образом забирает у нас слово. Когда я сидела рядом с умирающим отцом и держала его за руку, слушая предсмертные хрипы, возвещавшие, что он уходит навсегда, я едва смогла пробормотать: «Я тебя очень люблю». Я всегда отличалась красноречием, способностью к самовыражению, талантом найти точное слово, которого никто не ждет, но, когда вошел врач, засвидетельствовал смерть, укрыл отца белой простыней и участливо спросил, как я, только и смогла ответить, что у меня очень болит живот. Не найдется ли у него какого-нибудь лекарства?

8

В эпоху родильного безумия сошла с ума и Изабелла Шоу, жена знаменитого английского автора Уильяма Мейкписа Теккерея. Ей было всего семнадцать, когда они познакомились; через год она вышла за него замуж. Изабелла, вчерашняя школьница, к тому же не самого крепкого здоровья, родила тем не менее за четыре года брака троих детей. По свидетельству писателя, первые роды, в 1837 году, прошли в ужасной обстановке. Обе будущие бабушки присутствовали и без конца спорили друг с другом. Хотя в результате Анна родилась здоровой и всё обошлось, Изабелла долго не могла восстановить силы. У нее не получалось кормить грудью, и она ощущала крайний упадок духа. Так продолжалось несколько дней, в конце концов буря обошла семью стороной, но со временем стало понятно, что это был первый тревожный сигнал.

Вскоре Изабелла родила еще одну девочку, Джейн, и на этот раз роды вышли куда менее напряженными. Но, к несчастью, малышка подхватила респираторную инфекцию и умерла, когда ей было всего полтора года. От нее остался только портрет, нарисованный самим Теккереем: Джейн на руках у матери, непреходящая печаль Изабеллы.

Через несколько месяцев Изабелла снова забеременела. Накануне родов Теккерей писал, что жена очень подавлена, вспоминает рождение Анны и смерть Джейн; огорчали ее и финансовые трудности, и запущенное состояние дома, и упреки свекрови в неумении вести хозяйство. Гарриет родилась в конце весны, и Теккерей был на седьмом небе. Неделю спустя он написал матери: «Обе маленькие пациентки ведут себя очень хорошо».

Но уже в августе Изабелла сама сообщила свекрови, что дела плохи:

Я всё время беспокоюсь, у меня нет сил, и голова взлетает, как воздушный шар. Это просто слабость, и наверняка прогулка вернет меня в строй, но если в моем письме найдутся какие-то несвязности, вы будете знать, откуда они взялись… Думаю, мои страхи воображаемы и преувеличены, а я по природе трусиха.

Это единственные известные нам слова Изабеллы о ее безумии. Через пару месяцев на нее навесили ярлык «послеродовое мелахолическое помешательство с буйными эпизодами».

В надежде на улучшение чета Теккерей отправилась навестить мать Изабеллы в Ирландии. Но в дороге, которая выдалась непростой, Изабелла всё сильнее сходила с ума и в конце концов бросилась в море, где ее обнаружили только двадцать минут спустя: в белом воздушном платье она плавала на спине, тихонько подгребая руками. Чтобы помешать супруге еще раз попытаться уйти из жизни, Теккерей перед сном привязывал Изабеллу к себе за запястье.

Со временем он свыкся с мыслью, что рассудок ей уже не вернуть. «Господь покинул ее», – заключил он. Поначалу Теккерей окружал жену всяческой заботой и твердо верил, что она поправится: «Моя жена придет в себя – я уповаю на это и знаю, что так и будет». Но состояние Изабеллы не выказывало никаких признаков улучшения.

Ничто не занимает ее; всё в ней – безразличие, молчание, отупение. Она не выглядит несчастной, напротив, очень свежа, улыбается, ни дать ни взять шестнадцатилетняя барышня. Сегодня день рождения ее дочери. Она поцеловала девочку, когда я пояснил ей это обстоятельство, но на самом деле ей всё равно.

Некоторое время Теккерей сам заботился о помешанной жене, но потом Изабеллу всё же сдали в лечебницу – в ее жизни их было несколько. Уильям же жаловался матери: «И зачем я только женился?»

За внезапными улучшениями состояния неизменно следовали кризисы, и с течением лет всякая надежда угасла. Безумие принимало странные формы: например, Изабелла никого не выпускала из комнаты, поскольку была уверена, что, выйдя, они не смогут зайти обратно. В письмах к матери Теккерей упоминал: в редкие