Маяки.

В той мере, в какой философствование обещало провести человека через самостоятельно установленные экзистенциальные заблуждения и даже дать возможность составить план собственной переориентации, в терапии, как и прежде, прорывов не было. Ни в научной форме, которую предлагает Поппер, ни в версии Витгенштейна, подробно описывающего блуждания в дебрях собственной речи и жизненной реализации.

В то время как Поппер называл себя и свою философскую теорию маяком, который позволял его культуре держать курс на свободу, прогресс и процветание даже в самом густом тумане в открытом море, Витгенштейн учил, что философствование должно уберечь себя и других от такого рода духовно-культурного смога, как создание теории или методов прогресса.

В конце концов, в жизни было много практических проблем. Так же, как и метафизических сомнений и надежд. Все они были действительно насущными. С первыми имели дело эксперты в своих областях, со вторыми – в лучшем случае художники и религиозные деятели, но ни в коем случае не философия. По мнению Витгенштейна, им не нужно было ничего делать самостоятельно, кроме как освободить себя и других от навязчивой идеи, что они представляют какую-либо научную ценность в качестве самостоятельной практики их собственных форм жизни.

Именно это объяснил Фейерабенд академическому сообществу в статье 1954 года «Витгенштейн и философия» – одной из первых немецких рецензий на посмертно опубликованные в 1953 году «Философские исследования» Витгенштейна.

Задача философии (в понимании Витгенштейна) – устранение философии (в смысле традиционных учений) и установление состояния, при котором существуют физические, математические, структурные и т. д. проблемы, но больше нет проблем философских [173].

Поппер был не в восторге. Фейерабенд, в свою очередь, не вполне доверял предлагаемому Витгенштейном миру. Во всяком случае, в своих собственных мыслях и переживаниях он продолжал упорствовать. Вместо того чтобы найти выход из ловушки академического философствования, Фейерабенд всё глубже в нее погружался. Но не мог и придерживаться выбранного курса – он продолжал проявлять непостоянство, удивлявшее его самого:

Я почти всегда действовал словно бы на ощупь, не доводил дела до конца и не ставил себе сверхзадачи. По всей видимости, меня интересовало слишком многое и я не хотел, чтобы меня задвигали в какую-то нишу. Я пережил долгие периоды одиночества и скуки, блуждая по городу днями и ночами и надеясь, что кто-нибудь – предпочтительнее, чтобы это была женщина, – появится и приведет мою жизнь в порядок [174].

По горячим следам.

Спустя пять лет после получения докторской степени summa cum laude[175] в Вене и неудачного брака так называемая серьезность жизни окончательно настигла тридцатипяти-летнего философа зимой 1957 года. Его контракт в Бристоле продлился всего полгода. И перспективы трудоустройства были неясны.

В том же году, но несколько позднее, я изучил британский философский истеблишмент. Я уже был знаком с Джоном Уоткинсом. Он не был частью истеблишмента в полной мере – он был попперианцем, но уже утвердился в этой особенной роли. Ужины с Джоном отличались четкой хореографией. Он встречал меня у дверей, провожал в кабинет и приглашал присесть. Прохаживаясь взад-вперед, он принимался отчитывать меня за то, что я был плохим попперианцем – слишком мало Поппера в тексте статей, и совсем нет Поппера в сносках. Подробно объяснив, где и каким именно образом Поппер должен был объявиться в моих текстах, он с видимым облегчением провожал меня в обеденный зал и разрешал мне поесть [176].

Тренер Уоткинс прекрасно понимал своего гостя. Фейерабенд не был хорошим попперианцем. Однако в глазах остального академического мира он по-прежнему носил футболку лондонской команды. Чтобы продолжать играть, ему приходилось соблюдать правила клуба, особенно в том, что касалось цитирования [177]. Даже своим успешным трудоустройством в Бристоле Фейерабенд, как он теперь понимал, был обязан прежде всего покровительству Поппера, хотя, возможно, ему также помогло второе рекомендательное письмо – Эрвина Шредингера.

Жуткость привычного.

В то время философское сообщество королевства преподавало не в Лондоне, а в восьмидесяти километрах от города, в Оксфорде. Ведущими представителями господствовавшей там философии обыденного языка были Гилберт Райл и Джон Лэнгшо Остин. В начале десятилетия в Оксфорде работали около пятидесяти философов – четверть всех академических философов Англии (для сравнения: в Кембридже одновременно преподавали всего шесть человек) [178]. И при этом в Оксфорде почти никто не специализировался на философии, не говоря уже о получении магистерской или докторской степени. Последнее считалось уделом оплативших обучение иностранных слушателей или временной мерой для менее талантливых студентов, мечтающих когда-нибудь преподавать в престижных государственных университетах. Те бакалавры, кого находили по-настоящему талантливыми, были востребованы внутри университета и получали должности и стипендии от узкого круга лиц, принимающих решения.

Ведущим профессиональным объединением было почтенное Аристотелевское общество под руководством Райла. Ведущий профессиональный журнал Mind под редакцией Райла превратился в информационный бюллетень для постоянно цитирующего самого себя оксфордского внутреннего круга. Философское сообщество Оксфорда состояло почти исключительно из мужчин знатных семей и, следовательно, выпускников высших частных школ королевства. Это было закрытое общество, и не только с социальной точки зрения [179]. Глубоко элитарная позиция сотрудников университета перешла и на их оценку собственного философского подхода. Считалось, что он безнадежно превосходил другие современные школы и течения – особенно школы беспросветно отставших коллег с так называемого континента. Пока во Франции и Германии люди стремились решать философские проблемы прошлых тысячелетий методами прошлых веков, в Оксфорде под знаком их собственных инноваций в философии языка царило безгранично позитивное настроение конца времен, модернистский дух мессианства последних дней. Господствовала надежда, что всего за несколько лет под знаком их собственного стиля вопрошания будут решены – или хотя бы значительно приближены к решению – все фундаментальные проблемы и загадки философии.

В кавычках. Было непросто определить, что именно отличало оксфордский стиль от других направлений в рамках всё более дифференцирующейся области «аналитической философии». И сам лингвистический метод не был набором строгих или даже практических правил. Скорее это была практика, полезные особенности которой развивались и проявлялись лишь за долгие годы совместной работы. Однако цель его собственных упражнений была определена довольно четко. Согласно лекции Джона Лэнгшо Остина 1956 года, она заключалась ни много ни мало в прояснении того, «что и когда следует говорить» [180], исходя из «обыденного языка», – а что нет. К чему еще желал стремиться здравомыслящий человек из высших кругов?

Лишь Гилберт