Ошую, слева – место ипохондриков. Это сторона, куда, согласно Библии, склоняются сердца глупых, и туда же стремятся меланхолики. У мнимых больных чаще всего болит именно слева. Научное объяснение лишено всякой романтики. Всё дело в расположении внутренних органов. Например, кишечные газы вызывают боль как раз слева, поскольку на пути встречают препятствие в виде селезенки.

Фронтиспис «Анатомии меланхолии» Роберта Бёртона

Фронтиспис «Анатомии меланхолии» проиллюстрирован разными типами меланхоликов. Ипохондрик в меховом плаще чахнет, склонившись влево и подперев голову левой же рукой, и рассеянно рассматривает склянки со снадобьями и аптечные рецепты, разбросанные по полу. Рядом приведен пояснительный стишок:

Задувает злобный ветер в бок,

мучит человека, видит Бог.

Закрывая книгу после прочтения обо всех ужасах ипохондрии, мы видим, что Бертон приберег для нас последнее послание. Есть надежда для всех несчастных, есть угроза для всех счастливых: Sperate miseri; cavete felices[18].

* * *

После выписки Сары врачи рекомендовали нам временно усилить меры предосторожности, чтобы она снова не подхватила вирус. Часть реанимации приехала с нами домой. До всякой пандемии мы ходили по дому в масках, и в каждой комнате стоял флакон дезинфицирующего геля для рук. Ну а я пребывала в состоянии вечной тревоги и бродила среди воображаемых мониторов и проводов.

Однажды вечером, когда у нас гостит свекровь – дело происходит примерно через месяц после выхода из больницы, – меняя Саре подгузник, я слышу, что плач у нее слегка хрипловатый, чувствую будто бы некоторую афонию в гулении и мигом слетаю с катушек. Рыдаю, рву на себе волосы, потею, чуть ли не падаю в обморок, дрожу. Бросаюсь в столовую с Сарой на руках. Томас и его мать подтверждают: да, хрипотца есть, завтра нужно свозить ребенка к врачу. Но я отказываюсь ждать. На сей раз болезнь не застанет меня врасплох. Я уверена, что только опережение спасет Сару от мехов в реанимации, и собираюсь ехать в больницу. Томас и моя свекровь считают, что это неудачная мысль: поздно, на улице холодно, в приемных покоях детских больниц полно опасностей для чувствительных бронхов. Но я уже приняла решение. Направляюсь к двери, и тут моя свекровь встает с дивана и вырывает Сару у меня из рук: «Никуда ты ее не повезешь! Ведешь себя как эгоистка. Думаешь не о ее здоровье, а о своем спокойствии».

Мой плач мгновенно смолкает. Я внезапно переношусь в готический роман, в котором несчастную мать подталкивает к безумию холодное и жестокое семейство во главе со злодейкой-свекровью. Я требую, чтобы она отдала ребенка и покинула мой дом. Она смотрит на своего сына. Тот просит ее, пожалуйста, послушаться меня.

Я беру Сару на руки, подхожу к окну и вижу, что небо сворачивается, как свиток.

* * *

Мы едем в больницу на такси. Я переспорила Томаса, проигнорировала его отчаянную мольбу подумать головой, подождать до утра, справиться с эмоциями. Сара лежит у меня на коленях, я вцепилась в нее обеими руками. И тогда Томас это произносит. «Бедные дети, ну и мать им досталась!»

Эти слова, стремительные, как пуля, пущенная в упор, умудряются вызвать к жизни ту часть истории, которая относится к плохим матерям, и их призраки материализуются и садятся рядком возле меня. Слишком опекающие, доминирующие, кастрирующие, собственницы, токсичные, нарциссы, поглощающие, манипуляторы, отсутствующие, холодные. Все они, сгрудившись, едут со мной по улицам Барселоны на заднем сиденье колесницы, запряженной змеями. «О дети, вы злодейкой рождены!»[19] – кричат миллионы отцов, обращаясь при этом к нам, Медеям с вечно запавшими глазами.

Медея – образец дурной матери, веками терзавший коллективное воображаемое. Убийство детей, совершаемое руками той, кто их родила, – это отвратительный, несравненный по жестокости поступок, внушающий ужас перед разрушительной силой уязвленной матери. Медея предстает воплощением отверженности, брошенной женщиной, которая мстит самым возмутительным способом. Вокруг нас эхом отдаются слова, которые Еврипид вкладывает в уста Медеи и обращает к ее супругу Ясону в финале трагедии: «Их [детей] нет – и оттого ты страждешь».

Я искала оправдания Медее в каждом стихе, который она произносит, в хоре, в ответах ее жестокого мужа, в ремарках Еврипида. Текст на деле оказывается полон политических наблюдений. «Да, между тех, кто дышит и кто мыслит, нас, женщин, нет несчастней» – говорит Медея. Злополучное исключение из правил рынка: женщина своим приданым платит, чтобы заиметь над собой хозяина, мужа. И горе ей, если она ошибется с выбором, потому что мужчина может бросить жену в любую минуту, а она обречена вечно жить в подчинении. В одах воспевается доблесть мужчин, но Медея «три раза под щитом охотней бы стояла, чем раз один родить».

Родив, я, словно одержимая, перечитываю «Медею» и обнаруживаю в ее словах любовь к детям – а еще материальную сторону, которая раньше от меня ускользала. Из-за того, что ее муж высоко метит и полюбил другую женщину, Медея и ее невинные отпрыски обречены на изгнание, нищету, у них не будет ни родины, ни крыши над головой. Медея, как и многие, очень многие обездоленные матери, находится в стороне от богатства и власти, и ее единственный бастион – дети. Она умоляет ради них, унижается и добивается, чтобы их не изгоняли. Но это не утоляет бесконечную жажду безопасности, которой алчут все матери: «…не видать врагам моих детей, покинутых Медеей на глумленье!»

Изведя себя сомнениями, она всё же принимает решение. Дети в любом случае обречены, и теперь слово держит утроба Медеи: «Жребий им умереть теперь. Пускай же мать сама его и выполнит».

Феминизм ХХ века стер с Медеи черную краску и увидел в ней революционерку. Мыслитель Славой Жижек расценивает убийство ею детей как акт абсолютного освобождения от законов патриархата. Но когда я держу Сару на руках, пытаясь вырвать ее из когтей болезни, и когда Давид, чуждый страданий мира, сладко посапывает в кроватке, не могу не думать о детях Медеи и о том, как революционно было бы оставить их в живых. Мало кто помнит имена убитых мальчиков, а звали их Мермер и Ферет, и почти никто не видел, как они умирали. У Еврипида преступление происходит за сценой, в экранизациях – за кадром. Но мы слышим их голоса. И они душераздирающе человеческие и настоящие. Почему я раньше к ним никогда не прислушивалась? Они зовут на помощь, умоляют о пощаде.