Поэтому я спою моему другу � Ване, а с ним я дружу ровно шестьдесят пять лет,�� песню этого славного полка, причем последний куплет посвящаю лично юбиляру:

Кто там в малиновой венгеркеИ в чьих глазах горит пожар?Я узнаю тебя, бессмертныйАлександрийский лейб-гусар!

Без кунтуша, в одном халате,Шинель накинув в рукава,Фуражка теплая на вате,Чтоб не замерзла голова!..

Летя на тройке полупьяный �Снег забивался мне в глаза,И по щеке моей румянойСтекала медленно слеза.

Быть может, нынче, может � завтраНас всех на копьях понесутИ там, в могилу опуская,Нам память вечную споют.

Так пей, гусар, покуда пьется,И горе в жизни забывай.У александрийцев так ведется:Пей, брат, ума � не пропивай!

И наконец:

Хотя мы пили по-московски,Но никогда он не был пьян,Иван Семенович Козловский,Иван Семенович � Иван!..

Ваня меня целует и говорит:

��Оня, тебе бы мой голос!

А я ему в ответ:

��Жопа, тебе бы мой слух!

Это, конечно, телевидение �вырезало��

Сергей Михалков

С Сергеем Михалковым я дружу, пожалуй, года с тридцать пятого. Вы знаете о его небольшом дефекте � речевом. Как-то шел он по улице Горького, увидел меня, подходит, взволнованно что-то пытаясь сказать. Я его опередил словами:

��Если насчет денег, даже не заикайся!

Надо заметить, когда речь шла о деньгах, он� не заикался!

��Н-нет! Я иду� из ре-ре-дакции �Пра-авды�. С-с-да-ал��� Пауза.�� Две-две-ести строк.�� И абсолютно не заикаясь добавил: � Получил сто сорок рублей. Правда, здорово?!

Уже в послевоенные годы мы поехали с Сережей Михалковым в Одессу, намереваясь писать сценарий.

Сергей говорит:

��3-значит, так: восемь часов спим, д-два часа работаем, д-два часа гуляем, д-два в день � на еду, д-два � на баб, еще д-два часа мне, чтобы вылечиться от з-заикания. В Одессе это умеют�

И вот тут-то произошел знаменитый диалог писателя с милиционером. Дело было на одесском вокзале: долговязый Михалков видит маленького милиционера. Манит его к себе пальцем и произносит:

��А с-скажите, где тут у вас з-знаменитая школа з-заикания?