Самая знаменитая астмогенная мать – Жанна-Клеманс Вейль Пруст. Биографы и литературоведы единодушно винят ее в слабом здоровье прославленного писателя. С самого рождения Марсель Пруст был хрупким, болезненным ребенком с явно чересчур чувствительным темпераментом, проявляющимся во вспышках гнева или рыданиях по любому незначительному поводу. В девять лет, по возвращении с семейной прогулки у него случается первый приступ астмы. Он так задыхается, что окружающие всерьез пугаются за его жизнь. Его отец, врач, не знает, как ему помочь. В конце концов он усаживает сына и прислоняет его спиной к объемистому медицинскому трактату. Вынужденно выпрямившись, тело постепенно успокаивается, и дыхание восстанавливается.

Писатель беззаветно любил мать, и прустоведы сходятся на том, что их отношения в течение всей его жизни были слишком близкими. Монахиня, которая заботилась об умирающей Жанне, впоследствии сказала писателю: «Для нее вы по-прежнему оставались четырехлетним ребенком». А он в свою очередь, сетовал, что после кончины матери «жизнь лишилась единственной цели, единственной сладости, единственной любви, единственного утешения».

Алис Миллер, именитая психолог и психоаналитик, автор многочисленных авторитетных исследований по жестокому обращению с детьми, категорически утверждает, что астма, от которой Пруст страдал всю жизнь, и воспаление легких, которое свело его в могилу, явились результатом присутствия слишком любящей и слишком контролирующей матери: «Он вдыхал слишком много воздуха („любовь“), а выдыхать лишний воздух ему было не позволено („контроль“).

В первые месяцы после смерти матери Пруст оказывается не способен на это отреагировать и пребывает в апатии, которая, возможно, вызвана страстью. По его словам, «большая любовь – это всегда большая печаль». Но мало-помалу эта большая любовь побуждает его осознать случившееся. В письме Пруст признается другу Морису Дюпле:

Когда я потерял мать, мне захотелось исчезнуть. Не убить себя – меня не привлекала мысль стать героем криминальной хроники, – а дойти до смерти, лишив себя пищи и сна. Но тогда я подумал, что вместе со мной закончится и воспоминание о ней, необычайно трепетное, и что я таким образом увлеку ее во вторую, окончательную смерть, совершив своего рода матереубийство.

Однако мысль о матереубийстве будет преследовать его до конца жизни. Крупные биографы много занимались тем, какую боль причинила сыну мадам Пруст, и мало – тем, какую боль причинил ей он, хотя сам он об этом думал постоянно. «Она любила меня в сто раз сильнее, чем следовало, и теперь меня терзает двойная мука: я думаю, что она могла знать (и страдать от этого), как я себя запустил, и еще чаще думаю, что конец ее жизни был омрачен постоянным беспокойством о моем здоровье». Он неоднократно раскаивался, что был с матерью жесток и требователен и что своими дурными наклонностями вызвал у нее пагубную тревожность.

Примерно через два года после смерти Жанны Марсель Пруст прочел в газете, что его старый знакомый по парижскому светскому обществу Анри ван Бларенберг зарезал собственную мать, которую при этом безумно любил. Пруст был глубоко поражен последними словами несчастной жертвы. Поняв, что нож в нее вонзил не кто иной, как ее сын, она доползла до лестницы и, прежде чем скатиться вниз, воздела руки и воскликнула: «Что ты сделал со мной, Анри, что ты сделал со мной?!» Через месяц Пруст публикует в «Фигаро» текст под названием «Сыновние чувства матереубийцы», где размышляет об этой трагедии и в конце концов отождествляет себя с ван Бларенбергом, признаваясь, что тоже убивал мать при жизни – все мы так или иначе убивали своих матерей.

«Что ты сделал со мной, что ты сделал со мной?» Если вдуматься, нет ни одной поистине любящей матери, которая бы в последний день жизни или даже гораздо раньше не могла бы обратить такой упрек к своему ребенку. По сути, взрослея, мы убиваем того, кто нас любит: огорчаем его, заставляем постоянно беспокоиться и даже внушаем безотчетную нежность.

Я одержима здоровьем своих детей и болью, которую может причинить им мое безумие, но ни на секунду не задумываюсь о маме, которая, вполне вероятно, из какого-то уголка мира кричит вместе с матерью Пруста: «Что ты со мной сделала?!»

* * *

Когда мы возвращаемся с Сарой из больницы, моя мама ждет нас. Она счастлива. Она радостно глядит на меня, а я отвечаю ей упреком во взгляде. «Т-с-с-с-с!» Подобно госпоже Сендак, я боюсь гнева небес. Мы пережили первое потрясение, но их может быть еще много. Я давно уже не разрешаю маме радоваться, и она медленно превращается в черепаху.

Во время лечения от бесплодия, когда мои яичники подтвердили свою безжизненность, мне каждое утро делали УЗИ, чтобы подсчитать и измерить ооциты. Всё это походило на пустыню, на сухую землю. Затем я рассказывала о результатах сестре и Томасу, но скрывала мерзость запустения своих яичников от остального мира. Сестра передавала новости маме, и та каждый вечер присылала мне единственное сообщение: эмодзи-черепашку. Так она говорила мне, что всё потихоньку наладится.

Но еще, я думаю, мама имела в виду, что она черепаха. Готовая исчезнуть и спрятать голову в панцирь, если вдруг будет мешать, и тихо, никого не тревожа, выйти мне навстречу, когда я буду в ней нуждаться. Старая, вечная черепаха, лишенная права уйти, поскольку я всё время ей твердила, что она должна о себе заботиться, ведь она мне еще нужна. Я всегда видела в маме нечто вроде многофункционального устройства, которое работает без перебоев: она обязана была то со мной говорить, то молчать, то утешать во всех горестях, то не обращать внимания на мою боль. Сегодня я обвиняла ее, что она душит меня заботой, а завтра корила за пренебрежение.

Моя мама любому желающему слушать рассказывает старую легенду, в XIX веке переложенную в стихах Жасинтом Вердагером и Хоакином Дисента. Добрый и внимательный к матери молодой человек влюбляется в злыдню. А та требует, чтобы он в доказательство любви принес ей на подносе сердце его родительницы. Юноша, ослепленный страстью, проникает в комнату спящей матери и вырывает у нее сердце. Убегая с трофеем в руках, он падает. Сердце тоже оказывается на полу и оттуда обращает к молодому человеку последние слова.

Он впопыхах не избежал паденья,

     запнувшись о порог.

И сердце матери исполнилось волненья:

     – Ударился, сынок?