Несколько дней мы проводим в палате, Сара дышит через кислородную маску и получает кортизон, чтобы воспаление было под контролем. Я представляю, как мы с ней снова взбираемся на голубоватую гору, но знаю, что сосны уже не такие раскидистые. Я уверена, что море, которое мы обозревали всего несколько дней назад, высыхает. Каждые пару часов врачи прерывают мои апокалиптические размышления, заходя послушать дыхание Сары стетоскопом. В сравнении с блестящими мониторами и цифровыми термометрами этот инструмент, который так важен, чтобы следить за состоянием моей дочери, кажется мне каким-то посланцем из прошлого века. В него слышны свистящие хрипы. Несмотря на залихватский, какой-то сказочный характер слова «свистящие», оно скрывает мрачную реальность. Поначалу маленькие легкие Сары выказывают недюжинную силу, и медсестры говорят, что она идет на поправку. Но концерт в ее альвеолах всё больше напоминает траурный марш.

В воскресенье Саре становится хуже, и дозу кислорода приходится несколько раз повышать. Под вечер я даю ей грудь и, хотя она голодная и хочет ухватить сосок, вижу, что ей не хватает воздуха. Я хочу покормить дочь, а какой-то тиран крадет у нее воздух. Начинается бесконечное шествие докторов и медсестер через нашу палату, и вот мне кажется, что я слышу свистящие хрипы невооруженным ухом. В полночь уже очень ясно различаю эти тихие крики. Говорю врачам, что Сара задыхается и мой мир вместе с ней.

В итоге ее переводят в реанимацию. Ей надевают маску, которая подошла бы и ныряльщику, и голливудскому психопату. Вроде бы Сара под маской плачет, но на самом деле я ничего не слышу. Моя дочь зависла во времени. У нее есть руки, но она ими ничего не трогает, есть ноги, но она не ходит, ее горло не производит никаких звуков. Я спрашиваю у врачей, что будет дальше. Они говорят, нужно подождать и посмотреть, какая динамика. А я хочу только одного: срывать листы календаря.

Я нахожу в гуще проводов маленькую руку дочери и беру в свою. Смотрю на обе руки. На входе в больницу висит большой плакат: «Будешь с мылом руки мыть – сможешь РСВ убить». С тех пор как я его увидела, я всё время чувствую, что руки у меня грязные, как бы их ни мыла и ни терла. Хочу отчистить их до прежнего состояния, до тех времен, когда вируса не было, когда я еще не заразила Сару через свою порченую кожу. В следующие несколько дней руки у меня пойдут трещинами, даже появятся ранки – с такой силой я буду вытирать их полотенцем или бумагой, – но повернуть время вспять не получится.

Сара шевелится, беспокоится, хнычет. Мало-помалу расслабляется и засыпает. В реанимацию пускают только одного родственника, а я уже на грани коллапса. Под утро меня сменяет Томас, и я еду домой к Давиду спать. Перед моим уходом доктор предупреждает: если Сара не отреагирует на лечение, придется принять более радикальные меры.

Дома я смотрю, как Давид, не ведая ни о чем, видит сны в колыбельке. Рядом храпит мама. Я сажусь на диван, мои глаза распахнуты. Я просто хочу чуть-чуть отдохнуть, телефон держу при себе, и головой я в реанимации, дежурю у Сары. Но я имею наглость уснуть. Начался дождь, стучит в окна. Я забираю этот барабанящий звук в свой сон. На террасе полно лягушек, они бьются о стекла, стремятся проникнуть в столовую, я знаю, они хотят напрыгнуть на меня, на Сару, на всё живое, и я этого позволить не могу. Подпираю дверь, чтобы они не снесли ее, но их сила валит меня на пол. И тут меня будит звонок. Мою дочь интубировали. Пока я лежала, поверженная сном и лягушками.

* * *

Реанимация похожа на центр управления полетами. В ядре находятся компьютеры, при помощи которых инженеры и механики следят за аппаратами, то есть телами наших детей; по залу, представляющему собой вселенную, рассредоточены корабли, в которых лежат младенцы; тысячи мониторов время от времени посылают сигналы. Часы ожидания тянутся долго, монотонно. На мгновение можно даже забыть, где находишься, – пока не прозвучит сигнал тревоги. Тогда мечешь взгляд на монитор своего ребенка и эгоистично молишься, чтобы это был не он.

Иногда причины у сигнала самые банальные. Проводок отсоединился или датчик плохо работает. У Сары чаще всего он означает падение уровня кислорода. Тогда к ней стекаются медсестры и с помощью инструмента, название которого мне неизвестно, вручную подают ей воздух. Мне эта процедура напоминает раздувание мехами огня в камине, когда он уже вот-вот погаснет и нужно его оживить. Примерно этого хотят для моей дочери: чтобы огонь не угас.

Слово, обозначащее мехи, родственно во многих языках слову, обозначающему безумца. Английское fool, французское fou, каталанское foll происходят от латинского follis, которое относилось как раз к этой кожаной суме, полной воздуха. У нас, у сумасшедших, в голове воздух. Тот же воздух, что заставляет огонь гореть, тот же, что дает жизнь. Человек подобен дуновению.

Тельмо Браун. Портрет Э. М. Г.

В реанимации всегда ночь. При отсутствии окон только наши с Томасом чередования напоминают мне, что день всё-таки существует. Перед каждой кроваткой есть место, куда вписывается имя пациента и обычно вставляется какой-нибудь рисунок, так мы не забудем, что находимся в детском пространстве. Когда я снова прихожу сменить Томаса, вижу, что он нарисовал Сарин портрет.

На портрете Сара такая, какая была, когда только родилась, с едва заметным пухом на макушке и венами, просвечивающими сквозь тонкую кожу головы, но при этом она стоит в полный рост и одета в стиле елизаветинской эпохи, на шее у нее этакая горгера, на груди торжественная перевязь, а в руке меч.

Эта шекспировская Сара напоминает мне о Корделии, о ее безумном отце и об одной из самых печальных сцен в истории литературы. Почти в финале трагедии, держа в объятиях мертвую дочь, Лир вопрошает:

Зачем собака, лошадь, мышь – живут,

А ты не дышишь?

Но у моей маленькой Корделии есть меч. И она дышит, пусть через аппарат, но дышит. Пока в умирающей Корделии еще теплится жизнь, Лир обещает ей:

Мы будем жить,

Молиться, петь средь сказок и улыбок,

Как золотые бабочки…

Снесем

В тюрьме интриги сильных, что влекутся

То вверх, то вниз луною[13].

У них не получилось,