кофе. Цыганки-рабыни баюкали еще лежащее в пеленках новое поколение, которому предстояло повторить жизнь отцов — жизнь, целиком прожитую в настоящем, не насытившуюся настоящим, с кое-какими приятными воспоминаниями о прошлом и без заботы о завтрашнем дне!.. Этим и объясняется странное безразличие к будущему, которое мы сейчас наблюдаем вокруг себя. Наша так называемая столица, так называемый град, не имеет ничего общего с подлинным старинным градом, — Бухарест жил и продолжает жить в вечном сегодня, без вчера и без завтра. Он не знает, что такое «отложить денежки на черный день». Этот город живет по поговорке: «А нам все трын-трава». Тот, кому удается призанять несколько сот лей, бросается в пролетку или в такси и кричит шоферу или извозчику: «Гони вперед! Гони вперед куда попало!» Какой дух может быть в подобном городе и у граждан подобного города? Урбанизм? Архитектура? Памятники? Музеи?.. Его символ — Каля-Викторией, улица-червяк, слишком длинная, но кривая и тесная, скрученная и скрюченная, и жизнь здесь такая же кривая и тесная, скрученная и скрюченная… Когда я брожу по ней и вижу всех и себя среди них, мне становятся невыносимы люди, их вид, привычки, разговоры, ибо я узнаю в них самого себя. У меня кусок застревает в горле, пересыхает во рту, темнеет в глазах… Тогда я всех ненавижу и осуждаю и не нахожу для них достаточно резких слов… Но потом, опомнившись, я люблю их и жалею, как люблю весь этот город, в котором мне суждено умереть, так и не познав настоящей жизни! Сколько раз я уезжал отсюда, но через год-два все же возвращался обратно… Вероятно, вот так же черви любят гниль, в которой зародились и живут… Джон, мы можем ехать!
После паузы он добавил, улыбаясь:
— Шофер у Барбу англичанин, потому что этого требует мода. Мой дед, который был и дедом Барбу, держал кучера-арнаута, потому что этого требовала мода. Как видишь, ничто не изменилось! Все остается таким, как было!..
Князь Мушат откинулся в глубь машины, съежившись на мягких подушках.
Глаза его потухли. Лицо сразу стало старческим и печальным, изможденным и осунувшимся. Искусственная искра жизни угасла.
Возвращение было мрачным; автомобили и экипажи спешили воспользоваться последним осенним закатом, полным мягкой грусти.
— Вечер как до войны! — со вздохом прошептал князь Антон.
Ион Озун не услышал либо не понял.
IV
НОМЕР 117-БИС. ТРЕТИЙ ЭТАЖ
— Кто живет здесь? А здесь? — спрашивал незнакомец из мрака, указывая палкой в ночь, на темные таинственные окна.
— Не знаю! — отвечал поэт, пожимая плечами. — Какое мне дело, кто тут живет! Какие-то люди… Незнакомцы… Я хочу воспевать голубую лагуну южных морей и стройные кокосовые пальмы, склоняющиеся над вечно недвижным зеркалом вод.
— Ха-ха! — засмеялся незнакомец, и смех его пронзил ночь, словно кинжал, повернувшийся в ране. — Ха-ха! Ты ищешь поэзию, драму и патетику в южных морях, которых никогда не видел? Распахни вот это окно или рядом, подальше — повсюду. Там ты найдешь и поэзию и драму, потому что там — люди. Иногда окошко открывается само, и тогда в ночи слышится стон, вздох или крик ликования. Но только иногда… И если окно остается закрытым, это не значит, что там, внутри, ничего не происходит. Не знаю, что ты за поэт! Ха-ха! Каким это поэтом ты себя считаешь!
Незнакомец повернулся, и его черный силуэт слился с ночной темнотой.
Это была тихая улица, и все окна оставались темными, закрытыми.
Заткнув уши, чтобы не слышать шума в столовой, Сабина учила урок наизусть, громко твердя:
— …Во вторичную эпоху сильно развиваются явнобрачные голосемянные, реже встречаются тайнобрачные сосудистые, появляются явнобрачные покрытосемянные. Сначала — односемядольные, потом — двусемядольные. Среди последних — сначала безлепестковые, потом — лепестковые. Таким образом, вторичная эпоха была эрой голосемянных растений…
— Барышня Сабина, мне надо на стол накрывать!
Сабина, ничего не слыша, продолжала:
— …В третичную эпоху явнобрачные голосемянные…
— Барышня Сабина, прошу тебя! — взмолилась Катинка, держа в руках огромную стопку тарелок, походившую на основание некоей атмосферной колонны, вершина которой уходила через потолок к звездам.
— …голосемянные сводятся к формам, которые известны в наше время, а покрытосемянные…
Катинка вмешалась более энергично, положив Сабине руку на плечо с фамильярностью старой служанки, которая качала на своих коленях всех детей семьи.
— Барышня Сабина-а-а!
— Чего тебе надо, о сосудистое тайнобрачное? — подняла глаза Сабина, отрывая ладони от ушей.
— Во-первых, я тебя попросила бы не обзывать меня всякими там сосудами, потому как я, стало быть, старая женщина и вытирала тебе носик, когда ты была вот такусенькая. А во-вторых, барышня Сабина, дай мне на стол накрыть. Вот придет барин, и, стало быть, задаст он нам перцу, если все не будет в аккурате!
— Уф! — вздохнула Сабина, собирая в кучу учебники и тетрадки. — Куда же мне деваться со всем этим добром?
— Пойди в комнату мальчиков, — сказала Елена Липан, прерывая сложный подсчет принесенных из стирки скатертей и салфеток, которые надлежало разложить по полкам.
— Неллу не пустит. У него завтра письменная работа. Он тоже зубрит.
— Пойди к Ане.
— У Анни мигрень. А кроме того, она запретила мне входить к ней в комнату после того, как я пролила ее духи. Она выдумала, что я роюсь в ее вещах.
— Выдумала? — многозначительно подчеркнула Елена. — Вот так, ни с того ни с сего?..
Сабина сочла разумным не задерживаться более на этом вопросе и круто повернула разговор в другом направлении:
— Я бы пошла в папин кабинет…
— Нет, нельзя. Ты же знаешь, что
