Мать с появлением Васютки стала подниматься по утрам еще раньше, но не шумела, не сердилась, не жаловалась на усталость, и нам опять казалось, будто так и надо, будто дела сами собой делаются. А она выбирала время и Васютку приласкать, подержит его на руках, потом положит животишком к себе на колени и примется похлопывать его по спинке ладонями да приговаривать: «Поехали, ребята, горох молотить. Кто намолотит — тому решето, кто не молотит — тому ничего, ничего, ничего…» Васютка уж слюну пустит и слушает, не шевелится — приятно ему. Днем мать приляжет и Васютку к себе, покормит — и уснет малый, а она только подремлет и снова на ногах, снова делами занята.

Отец вечерами засиживался подолгу за починкой обуви — сидит, постукивает, поколачивает молоточком, подрезает острым ножиком прибитые подметки, или каблуки, или пришитые стельки к валенкам, в темное окно поглядит, к кухне прислушается — легла ли мать отдыхать, иной раз вроде как и рассердится на нее: мол, надо же себе маленько отдых давать, за малым есть кому приглядеть, чего надо сделать — скажи, хоть мне, хоть ребят заставь…

Однажды Галка забыла решить по арифметике примеры. Спохватилась в школе, испугалась, и когда учительница стала собирать тетради на проверку, она вспыхнула лицом и — будто кто ее в этот момент надоумил! — сказала, что водилась с маленьким братишкой и задание не выполнила. Учительница посмотрела на Галку, подумала и написала родителям записку.

В нашей семье это было событие.

После обеда, когда прибрали со стола посуду и я стала одевать Васютку, чтоб идти с ним на улицу — в огороде уж подсохло и травка начала пробиваться — Галка тоже засобиралась, но мать остановила ее:

— Ты, Галина, садись за уроки, а то все с Васюткой водишься и заниматься тебе вовсе некогда. Спасибо, учительница написала. Которым еще некогда уроками заниматься — отступитесь от ребенка.

Парни переглянулись и ушли. Я одела Васютку, но уходить медлила. Ленька топтался у порога, вертел в руках кепку, а Антон уже раскладывал на столе свои тетрадки и учебники. Мать посмотрела на всхлипывающую Галку, затем на Антона и, встретившись с ним взглядом, сказала:

— Ты не больно любишь домашними делами заниматься, так с сегодняшнего дня проверяй у ребят задания, — и ушла в кухню.

Когда начался сенокос, несколько раз меня оставляли домовничать. Все старшие на покосе. Дома со мной Галка да Нинка с Васюткой — вся малышня. Васютка лежит в зыбке, сестренки по полу бродят, из шалей да из полотенец кукол делают. Я в избе прибираю, все по углам расталкиваю, чтоб на середине порядок был.

Прибрала так однажды и пошла с чайником по воду; прихожу и вижу: стоит Галка на табуретке перед зыбкой, листочки от березового веника обрывает и Васютке в рот толкает. Толкает и наговаривает:

— Вася ты Вася, есть ты хочешь, да грудя-то у меня нету.

Тут и Нинка с табуреткой тащится к зыбке. А малый лежит, листочки выплевывает, ножонками прядет и плачет, заливается во весь дух. Галка зыбку трясет. Нинка смеется. Рассердилась я на них поначалу, посмотрела в упор, не мигая, как это мама делает, когда сердится, потом кинулась к зыбке и стала напевать, успокаивать Васютку. Парнишка угомонился, девчонки развеселились. Галка в зыбку забралась и давай раскачиваться, как на качелях. А палка-то — очеп, на которой зыбка подвешена была, скрипела, скрипела да и переломилась. Упала зыбка. Пуще прежнего заревел Васютка. Заревели и мы в голос. Поревели, поревели и успокоились, стали зыбку по избе катать.

И вдруг…

Вдруг открывается дверь: покосники пришли. Мать корзину с грибами на лавку сунула, к малому кинулась, гладит его, ощупывает, не повредил ли чего. А он воркует, смеется, ручонки к матери тянет.

С тех пор меня за старшую не оставляли. Мать не ходила на покос из-за Васютки — больше не решалась оставлять ребенка на меня на весь день — и все беспокоилась: как-то там идет работа? Волглое сено не сметали бы в стога, свершили бы зароды хорошо, чтоб дождем не пролило — отцу за всем не углядеть. Раза два она все-таки сходила, попроведала покосников, но это не ближний свет: пять километров туда да пять обратно — там не отдохнет и дома присесть некогда…

Отец жалел мать, волновался, но не знал, как помочь, какой выход из положения найти? Кто знает, долго ли простоит погода, надо успеть отстрадоваться, иначе и коровы можно лишиться. У Ольги отпуск осенью. У Антона глаза заболели, в больницу каждый день ходит, и ест, и спит на особицу. Нам тоже было жалко маму, и мы принялись уговаривать ее взять Васютку на покос.

Весело везли-катили мы братишку по лесной дороге. А на покосе раздолье, свежо, красиво, половина травы уже выкошена Мать покормила Васютку, наказала мне присматривать за ним и взялась за дело. Я поиграла с ним, а когда его начал морить сон, оглядела копны, выбрала лучшую, которая в тени, и на виду раскинула одеялко и уложила братца в духовитую колыбель и тоже взяла грабли и стала на пару с Ленькой ворошить сено.

— Васютка-то где? — увидев меня, спросила мать.

— Спит на копне.

— Ты все-таки за ним приглядывай.

— Ла-адно, — успокоила я ее и еще проворней заорудовала граблями.

— Кланя, пить принеси-ко, — попросил отец. — Квас-от в бидоне, в ручье, под смородиновым кустом. Найдешь ли?

— Найду-у! — положила грабли и побежала к ручью, шурша подсыхающей травой.

Когда время подошло к обеду, мать огляделась, сказала, что хорошо поработали, велела налаживать еду и тут же спросила:

— Парнишка-то спит еще? Ступай попроведай.

Я к одной копне подбежала, к другой, к третьей — нет Васютки. Бегаю от копны к копне, готовая зареветь, а маме сказать боюсь.

— Ну, где ты там? — нетерпеливо спросила она.

— Васютка потерялся! — заревела я.

Отец, стоя на коленях, перестал есть и так — в одной руке хлеб, в другой яичко — глядел на меня. Парни поднялись, готовые на розыски братишки.

— Успокойся и вспомни, на которую копну клала Васютку? Куда ему деться? Спит, наверное! На легком воздухе хоть малому, хоть старому хорошо спится. Вон не на той ли? — И не успела она договорить, как послышался плач.

— Во-он он! — закричала я радостно и ринулась к копне, выкарабкала братишку вместе с одеялком из сена и так прижала к себе от радости, что он