На что и получили издевательский отчет, который сохранился в устной передаче:

Саранча летела, летела

И села.

Сидела, сидела – все съела

И снова улетела.

Воронцов прекрасно понимал, что оскорбляет Пушкина, но не догадывается, до какой именно степени. (Как Пушкин позже осознает, что вел себя по отношению к начальнику неблаговидно.) Писательство для губернатора – второстепенная деталь в карьерном табеле, а для Пушкина – суть. “У нас писатели взяты из высшего класса общества – аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, – дьявольская разница!”

Как бы то ни было, улетевшая саранча помогла Воронцову избавиться от страстного соперника. Теперь уже точно – соперника: роман с Елизаветой разгорался. Пушкин подал прошение на Высочайшее имя об отставке. Губернатор среагировал мгновенно, подготовил решение государя о ссылке поэта на север, в село Михайловское Псковской губернии, родовое имение Ганнибалов. Поводом была не саранча, а перехваченное письмо (предположительно, Кюхельбекеру) об “уроках афеизма”, которые Пушкин брал в эти годы: “Святый Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. – Ты хочешь знать, что я делаю – пишу пестрые строфы романтической поэмы – и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000… мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная…”

Верить и не верить в императорской России было можно, равно как можно было жить в соответствии с греческим вкусом, а писать и говорить об этом вслух не следовало.

Да, кстати. Доктор Хатчинсон, афей, помянутый в письме, вернется в Англию, переменит взгляды и станет пастором.

10. Ум наизнанку

Скепсис далеко выходит за пределы веры и неверия, он распространяется на взгляды, отношения, поступки. Если “цели нет передо мною”, то все бессмысленно: государственничество и народничество, революционность и парламентаризм, двуглавый орел и цареубийственный кинжал.

Пушкин пишет по евангельской канве стихотворение “Сеятель” с его жестоким (и совсем уж безнадежным) выводом:

Паситесь, мирные народы! <..>

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Через год с небольшим он начнет, а 7 ноября 1825 года допишет первую редакцию трагедии “Борис Годунов”, в которой “мирные народы” все время одобряют действия властей, причем любых: то ждут решения бояр, то плачут по их наущению, то умоляют Годунова занять трон, то бегут убивать его детей. “Что ж вы молчите? – спрашивает толпу боярин Мосальский, – кричите: да здравствует царь Дмитрий Иванович!”

Согласно версии 1825 года, народ послушно отвечает: “Да здравствует царь Дмитрий Иванович!” В первом и единственном прижизненном издании трагедии, конец декабря 1830-го, эта фраза исчезнет и появится ремарка “Народ безмолвствует”. Философски, политически, идейно версии финала несоединимы, а в художественном смысле равноправны: обе вытекают из развития событий – и обе совершенно произвольны. Именно поэтому их можно дописать, не перестраивая текст от начала до конца.

Сочинял бы Пушкин “Годунова” в XXI веке, он бы совместил несовместимое, чтобы народ одновременно и безмолвствовал, и восклицал, а зритель видел и молчащую толпу, и возглашающую здравицу Димитрию. Но Пушкин был лишен такой возможности; театр зависел от силы зрительских привычек, машинерии, устройства сцены. Народные сцены удобно было ставить в Большом, в Александринке, а монологи (Летописец и Гришка) идеально подходили для домашнего театра. Сценического пространства, которое вмещало бы странную конструкцию “Бориса Годунова”, не было. Читки трагедии вызовут общий восторг, но, даже если б не запрет на постановки (до 1866-го), ее сценическая судьба все равно не сложилась бы. Нужен был сначала Мусоргский, чья музыка соединит разрозненные эпизоды и позволит вывести на сцену хор. А затем режиссеры ХХ века.

Пока же приходилось жертвовать сценическим решением, конфликтовать с традицией. Прочитав грибоедовское “Горе от ума”, Пушкин заподозрит Чацкого в глупости: тот произносит пламенные речи и не замечает, что его никто не слышит. Но Грибоедов соблюдал театральные правила, а Пушкин их нарушал, и оба по-своему были правы. Чацкий обличает “французика из Бордо”, стоя спиной к гостям, лицом к зрителю, он не может видеть, что они кружатся в вальсе; автору “Бориса Годунова” такая условность чужда.

Но главное для нас заключено в другом: вариант финала, придуманный в Михайловском, – это слишком явный отголосок “Сеятеля”. Мирные народы, готовые приветствовать любую власть, заслужили свою участь; их режут и стригут, они и рады. Что делать? Некоторые декабристы отвечали: заниматься агитацией и пропагандой; песенки Рылеева и Бестужева – яркий пример безнадежной наивности и неотделимой от нее инструментальности.

Царь наш – немец русский —

Носит мундир узкий.

Ай да царь, ай да царь,

Православный государь! <..>

…Школы все – казармы,

Судьи все – жандармы.

Ай да царь, ай да царь,

Православный государь!

И примерно в те же дни Пушкин сочиняет “Сцену из Фауста”. Фауст жалуется: “Мне скучно, бес”. Мефистофель скептичен:

Кто верит, кто утратил веру;

Тот насладиться не успел,

Тот насладился через меру,

И всяк зевает да живет —

И всех вас гроб, зевая, ждет.

Зевай и ты.

Бес напоминает Фаусту, как сразу после обладания Маргарита наскучила доктору. Фауст в ответ не безмолвствует; он указывает на “Корабль испанский трехмачтовый” и отдает приказ:

Все утопить.

Мефистофель

Сейчас.

(Исчезает)

Что жизнь, что смерть, что империя, что революция, что обновление, что прозябание, что рок, что бог, что надежда, что безверие – какая разница.

Скепсис.

Но таков был итог, а начало положила встреча со старшим братом Николая и Марии Раевских Александром. И потому что скептик, и потому что брат друзей, и потому что ненамного старше. Как Николай Тургенев (десять лет разницы), Вяземский (семь), Чаадаев (пять). Пушкин выбирал в объекты умственного поклонения только тех, кто был взрослее, но не слишком, обладал характером сильным, но не давящим, и властно увлекал за собой, но соблюдал известную