Они поднимали и поднимают вопрос о том, какие сходные черты сближали и сближают наши страны, вопрос близости исторических, экономических, общественных и политических условий в прошлом и настоящем, объясняющих, правда, частично, как следствие, интерес вчерашнего и сегодняшнего румынского читателя и писателя к вчерашней русской литературе критического реализма и сегодняшней советской литературе. Ведь речь не шла и не идет только о случайном влиянии того или иного классического русского писателя прошлого либо того или иного современного советского автора на определенного румынского писателя.

Речь идет о воздействии, оказанном всем духом русской и советской литературы с ее щедрым идейным содержанием, ее чувствами и человеколюбием, литературы, тесно связанной с борьбой народа за прогресс и свободу.

Именно поэтому влияние русской литературы не было случайным ранее и не является случайным в ваши дни. Это влияние — целая глава в истории нашей литературы, о чем я говорил в лекциях, прочитанных в Ленинградском и Московском университетах, а сейчас бегло их перескажу.

Оставляя в стороне более старинные связи, отдаленные от нас веками, то есть творчество и деяния выдающегося ученого — митрополита Петра Могилы, произведения и культурную деятельность Спафария Николае Милеску иди Димитрия Кантемира, принадлежавших в равной степени к истории нашей культуры и к истории культуры русской, более того — истории культуры европейской в самом широком смысле слова, оставляя их, следовательно, в стороне из-за обширности темы и того обстоятельства, что она уже явилась предметом трудов более авторитетных специалистов, я ограничусь рассмотрением эпохи значительно более близкой современной литературе и культуре.

Приближаясь к сегодняшним дням, отмечал я в своих лекциях, элементы близости между русской классической и румынской литературой выглядят по-иному, чем, например, такие явления, как деятельность Николае Милеску или Димитрия Кантемира.

Они выходят за рамки отдельных, изолированных фактов и приобретают более широкое и глубокое значение. В определенной степени они представляют собой предпосылки, ту почву, что подготовили нынешнюю действительность.

В 1840 году поэт Александру Донич, который когда-то был лично знаком с Пушкиным в годы кишиневской ссылки русского поэта и даже перевел несколько его поэм на румынский язык, вошел в историю нашей литературы книгой басен, написанных под явным влиянием Крылова. Однако это влияние ничуть не увело автора от специфики нашего быта, не отдалило от сокровищницы опыта нашего столь гонимого и притесняемого народа, живущего на пути всех бурь и «напастей», как отмечал когда-то один из старых молдавских летописцев. Не отдалило ни от красочности родной речи, ни от уроков, которые можно было извлечь из этого опыта, нашедшего, в частности, свое выражение в философских, иронических и горестных народных пословицах и поговорках.

Приблизительно в то же время Константин Негруцци[95], тоже лично знавший Пушкина, и такой же его поклонник и переводчик его стихов, в своей прекрасной исторической новелле «Александру Лэпушняну» явно находился под благотворным влиянием бессмертной прозы и драматургии великого русского писателя. Испытывая воздействие Пушкина, но отображая действительность своей родины и своего народа, Константин Негруцци сумел отыскать в исторических летописях Молдовы самые характерные факты, дающие возможность ощутить симптомы глухих бунтов народных масс, сумел успешно использовать выразительный народный язык, придать ему архаический оттенок в точном соответствии с требованиями сюжета и исторической эпохи, в которой развертывается действие новеллы.

Подобно прозе Пушкина в России, проза Константина Негруцци, благодаря тому же строгому искусству и гуманизму, живет в румынской литературе и сегодня ярче и выразительнее, чем проза иных современников. Произведения Негруцци, не подверженные эфемерному воздействию моды, принадлежат подлинной жизни и народу, пережили все моды и по сей день остались классическими произведениями.

Начиная с этих двух современников и поклонников Пушкина и кончая творчеством Михаила Садовяну, несомненно, величайшего румынского прозаика и одного из выдающихся европейских писателей наших дней, явно находившегося под влиянием гоголевского «Тараса Бульбы» и Тургенева, эти чередующиеся воздействия можно обнаружить и в творчестве других писателей. Это отнюдь не поверхностные и формальные заимствования под влиянием какого-то временного увлечения.

Эти воздействия — результат процесса органического взаимопроникновения.

Действительно, сходные этапы исторического и общественного развития, почти аналогичная социальная структура, со всеми присущими этой структуре антагонизмами, привели к тому, что румынские писатели нашли у великих писателей русского критического реализма верный тон и для своего собственного творчества. Таким образом, это воздействие не отчуждало румынского писателя от действительности, отражаемой в его произведениях, то есть от жизни его родины и всего человечества, не уводило от его писательского предназначения.

Ведь это не было влиянием призрачных и лживых миражей эстетствующего искусства, подобных сверкающим зеркалам, которые, положенные на землю, вбирают в себя солнечные лучи и ослепляют летящих жаворонков, тут же падающих камнем вниз.

Наоборот, это воздействие побуждало румынских писателей сохранить связь с родной землей, помогало им отчетливее увидеть и глубже прочувствовать свою неразрывную с нею связь, представляющую собой подлинную жизнь, а не искусное обольщение звонкими словами.

Следовательно, сказанные мною слова: «Румынские писатели нашли у великих писателей русского критического реализма верный тон и для своего собственного творчества», — не были случайны.

Я сказал их сознательно.

Я их тщательно продумал, взвесил и отобрал после долгих размышлений и обдумываний, и мне кажется, что это единственно верные слова, объясняющие это плодотворное влияние, признанное и подтвержденное всеми литературными критиками и литературоведами, но, к сожалению, не всегда правильно проанализированное.

Как румынский писатель, познавший это явление на собственном творчестве, я попытаюсь этот пробел заполнить. Я осмеливаюсь надеяться также на то, что и читатели разделят мое мнение, ибо речь идет не о моем частном суждении, а о явлении, неоднократно пережитом и признанном и другими румынскими писателями.

Мне могут возразить, что Александру Донич и Константин Негруцци, писатели первой половины прошлого века, владели