бродил по Киеву один, чтобы дать своим впечатлениям осесть, чтобы сопоставить их с воспоминаниями десятилетней давности. Я улавливаю явное стремление каждого города приобщиться к властному обаянию какого-нибудь великого творца культуры, чей дух осеняет и витает над стенами, зданиями, улицами и садами города: Пушкин в Ленинграде, Горький в Москве, астроном Улугбек в Самарканде, поэт и гуманист Алишер Навои в Ташкенте, народный певец Украины Тарас Шевченко — здесь, в Киеве. Памятники, площади, парки, университеты, театры, музеи, бульвары носят их имена и свято чтут их память. Разве подобное преклонение не свидетельствует о том, как высоко здесь ценят подлинных творцов? Где и чем увековечена на их родине национальная и всемирная слава Уолта Уитмена или Эдгара По, Корнеля или Расина, Байрона или Диккенса, Сервантеса, Леонардо да Винчи или Ибсена?

Я беру такси и прошу водителя отвезти меня к мосту, переброшенному через Днепр, и к паркам, которые я накануне видел лишь мельком. На редкость широкий, грациозно изогнутый мост, пока единственный в мире цельносварный мост такой длины. Он переброшен воздушным луком над водами реки, над песчаными островами и прибрежными рощами с их медной, золотой и серебряной листвой. Пароходы проплывают вверх и вниз по реке вдоль берега, охраняемого огромным памятником князю Владимиру.

Царит глубокая тишина. Бесконечный покой.

Мягкий свет осеннего солнца застилает прозрачной пастельной дымкой всю округу. Я долго стою неподвижно, опираясь на железную балюстраду и тщетно силясь представить себе неистовство бомбежек, которые сметали с лица земли дворцы и храмы, уничтожая укрытия и унося человеческие жизни. Пушинка повисает у меня на реснице, трепещет на лице. Рука не поднимается, чтобы ее снять, и я жду, пока дуновение ветра не уносит ее дальше, покачивая над прибрежными рощами с медной, золотой и серебряной листвой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПИСАТЕЛЯ

ЧЕЛОВЕК ВО ВЧЕРАШНЕЙ И СЕГОДНЯШНЕЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Гуманизм вчерашней и сегодняшней русской литературы органически сливается с самим смыслом ее существования.

Русского писателя, будь то поэт, рассказчик или романист, будь он представителем критического реализма или реализма социалистического, всегда в первую очередь интересовало не то «как сказано», а то «что сказано».

Именно поэтому в русской литературе эстетические разногласия и споры не оказывали такого решающего влияния на оценку писателей, как это бывает на Западе. В русской литературе любой писатель завоевывал признание и популярность в зависимости от того, что сказал он нового о человеке, насколько искренни его психологические искания, какое общественное значение представляют его произведения, а не благодаря изысканной манере сочетать слова, строить образы и метафоры или его умению жонглировать лексикой, которая для писателя должна быть, если так можно выразиться, сырьем для работы, как мрамор и бронза для скульптора, краски для художника, но ни в коем случае не квинтэссенцией творчества.

В этом характерная черта, суть национальной специфики русской литературы.

Даже русские поэты-декаденты, уединившиеся в башне слоне вой кости, то есть в квартире Вячеслава Иванова на шестом этаже дома напротив Таврического дворца, даже Андрей Белый и Александр Блок, какое-то время считавшие, что должны оставаться в стороне от бурного народного возмущения 1905—1906 годов, когда пулеметные очереди скосили первый взлет революции в разгаре русско-японской войны, впоследствии привнесли в свои поэмы пушкинский дух. Это относится и к началу творчества Алексея Толстого.

С тех пор они тоже были буревестниками.

Хрупкая эмаль с тонкой филигранью декадентского эстетизма неожиданно раскалывалась под напором бурлящей крови. Через собственную тень перепрыгнуть невозможно. Так же как невозможно бежать из магического круга, начертанного самими писателями, глубоко вросшими корнями в землю родины и в историю своего народа.

Если у поэтов слияние с народом, духовная синхронизация с его пульсом, который бьется, как огромное сердце родной земли, окрашено всевозможными оттенками а не становится очевидным сразу же, при первом знакомстве с их произведениями, то в романах или новеллах прозаиков эта неразрывная близость очевидна с первых же страниц и не вызывает ни малейшего сомнения.

Независимо от эпохи, сюжета и всего произведения в целом, любой отрывок, взятый наугад из какой-либо книги Л. Толстого или Горького, Достоевского или Тургенева, Гоголя или Чехова, невозможно спутать с отрывком из прозы Флобера или Бальзака, Диккенса или Брет Гарта, Киплинга или Д’Аннунцио.

Чисто русской чертой является обостренное внимание к человеку и общечеловеческому, к разным граням человеческой природы.

Чтобы убедиться в этом, достаточно провести параллель между французским реализмом и натурализмом и реализмом и натурализмом русским.

С одной стороны — жестокое и иногда даже человеконенавистническое наслаждение тем, что удается обнаружить все наиболее унизительное, скрытое в человеческой сути, самое отвратительное, что существует в разлагающемся обществе, лишенном перспектив и не освещенном ни малейшим проблеском надежды. С другой стороны — высшее сострадание и неизбывная доброта, мощный бунтарский дух, стремление все понять и во всем разобраться, а это подразумевает милосердие, оптимизм, веру в человека, в способность его возрождения.

Если говорить пока только о литературе вчерашнего дня, главным образом о прозе (она мне лучше знакома, и мои познания в ней шире), интересно напомнить, что целая эпоха русской литературы проходила под влиянием Жорж Санд, что Достоевский с увлечением читал книги Эжена Сю, а Чехов или, например, Куприн отмечали, что начало их литературной деятельности проходило под непосредственным воздействием Мопассана.

Но как сказались эти влияния?

Они трансформировались в соприкосновении с такими специфически славянскими чертами, как чувствительность и гуманизм. Слащаво-слезливые произведения Жорж Санд, которые сегодня зачастую читать невозможно, породили ряд романов, актуальных и в наши дни; бульварная сенсационность Эжена Сю в какой-то степени оплодотворила гений Достоевского, создателя «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых»; рассказы Мопассана, столь совершенные по форме и мастерству, но, по большому человеческому счету, обедненные мизантропией, привели к новеллам Чехова или Куприна, возможно, не столь отшлифованным с абстрактно