счастье иметь дело с такими посетителями — непосредственными, искренними, не зараженными вирусом снобизма и очередной сезонной моды? Здесь, как и в Третьяковской галерее в Москве, во время тогдашнего и теперешнего посещения этих музеев, мы не только любовались уникальными по своей красоте картинами, но с огромным интересом и немалой для себя пользой рассматривали и публику. Школьники, солдаты, рабочие, бородатые, седые старики в сапогах, студенты, женщины с натруженными руками, инвалиды, опирающиеся на костыли, и книжники с покрасневшими от чтения по ночам глазами, скрытыми за выпуклыми стеклами очков. Волнами переливаются они из зала в зал, приведенные сюда жаждой познания, стремлением все рассмотреть, а не себя показать.

Я невольно вспомнил о проведенной когда-то одной парижской газетой анкете, доказавшей, что девяносто процентов коренных парижан, проживающих в радиусе пятисот метров от Луврского музея, ни разу не полюбопытствовали заглянуть внутрь и полюбоваться выставленными там художественными сокровищами. Зато они прекрасно ориентировались во всех уголках и закоулках большого универсального магазина, расположенного на другой стороне улицы, прекрасно знали дни, когда там проводились распродажи по дешевым ценам шелковых чулок или галстуков «фантази», «совершившие революцию в области цен на предметы роскоши».

Мы посетили и крейсер «Аврора», стоящий на якоре на Неве, как вечно живой памятник Октябрьской революции. С крейсером нас ознакомил один из бывших матросов этого боевого корабля, который пушечным залпом возвестил те десять дней, что потрясли мир. Сейчас этот моряк — директор, гид и хранитель музея…

На следующий день я выступал в актовом зале университета, где попал в совсем иной мир.

Молодежь, представляющая завтрашний день.

Я повторил здесь, в несколько видоизмененном виде, уже прочитанную мною в Москве лекцию о культурных связях между бывшими Дунайскими княжествами и царской Россией, и о сегодняшних связях Румынии с советской наукой, культурой и литературой. Затем я стал ожидать вопросов, чтобы дать необходимые разъяснения. Но я сразу убедился, что ленинградским слушателям мою лекцию вовсе не надо разъяснять. Меня засыпали вопросами о целом ряде наших проблем, причем вопросы эти задавались на румынском языке. Правда, он звучал не совсем так, как у М. Эминеску или М. Садовяну[92], но говорили на нем ленинградские студенты довольно бегло. Я поинтересовался, откуда они родом. Оказалось, все они либо из Ленинграда и Ленинградской области, либо из северных и уральских краев. Они изучают романскую филологию, основной язык у них французский, итальянский или испанский, а второй — румынский, или наоборот. Вполне естественно, что они хорошо разбираются в румынских проблемах, вопреки огромным расстояниям, нас разделяющим. За десять прошедших лет были достигнуты немалые результаты и в этой области, позволяющие находить все новые и новые точки сближения. В 1946 году подобные достижения казались еще несбыточной мечтой. Я признаю свою ошибку, и мы продолжаем дружескую беседу, главным образом на французском языке, так как им владеет большинство присутствующих в зале. Скоро мы приходим к выводу, что в области переводов русской и советской литературы румыны находятся в лучшем положении, чем французы, потому что мы, как и русские, обладаем языком, непрерывно обновляющимся, черпающим все новые и новые силы из вечно живых народных источников, а не языком отвлеченным, созданным моралистами и авторами афоризмов, накрахмаленным, кружевным, официальным, по образцу и подобию щебетанья, звучащего во дворце маркизы де Рамбулье или при дворе короля-солнца.

НА ТУ-104 В ТАШКЕНТ

Московский аэродром. Резкий, порывистый ветер. По небу мчатся тучи, гонимые разъяренными вихрями, яростно рвущимися с далекого севера, из глубин полярных льдов.

Мы никак не можем понять, где может сейчас находиться солнце. Справа от нас?.. Слева?.. Спереди?.. Сзади?.. В грохочущем, свистящем и воющем кипении стихий мы не в силах ориентироваться и не можем уяснить, где север и где юг.

Я уверен, что вылет будет отложен.

Эта хаотическая свистопляска, свирепая, грохочущая жестью крыш буря, напомнила мне сходную бурю десять лет назад, когда Москва не принимала нас.

И все-таки мы вылетаем точно в назначенный час.

Мы подходим к огромному двухмоторному лайнеру ТУ-104 и вскарабкиваемся по приставной лестнице, съежившись, подняв воротники пальто, глубоко нахлобучив на глаза шляпы, чтобы порывы ветра их не сорвали. Буря, ливень, холод, какая-то могильная, подводная полутьма этого свинцового утра конца октября не позволяют нам полюбоваться серебристым цветом самолета и его изящными очертаниями гигантской, но легкой и быстрой воздушной стрелы. Мы с трудом удерживаемся на лестнице, цепляясь за перила, чтобы ветер не сдул нас и не заставил полететь раньше, чем начнется настоящий полет. С каждой ступенькой, которую я одолеваю, я чувствую, что меня не только хлещут режущие удары ветра, но заодно захлестывают все новые и новые волны угрызений совести. Я непростительно пренебрегаю указаниями нынешних потомков Гиппократа, непростительно нарушаю все строгие предписания лечащих меня врачей. Высота — более десяти тысяч метров, скорость — более восьмисот пятидесяти километров в час. Подлинное сумасшествие! Преднамеренное самоубийство! Легкомысленно полагать, что сердце у меня еще молодое. Для этого время не должно было наносить ему столько незаживающих ран.

Мне посчастливилось, что лечащие меня врачи находятся далеко и понятия не имеют о том, какое безрассудство совершает в эти минуты их непослушный пациент. Им даже не икается в Бухаресте и мысли не приходит, что я пренебрегаю их предписаниями, как проказливый школьник, который когда-то, в начале века, еще во времена конки, удирал с уроков.

Внутри наш самолет мало чем отличается от других, на которых, начиная с 1926 года и по сей день, я носился в самых разных направлениях по всем воздушным трассам Европы, хотя сегодня, в 1956 году, ТУ-104 единственный в мире тип реактивных самолетов, предназначенный и для перевозки пассажиров, а не только для военных целей.

Пассажиры такие же обыкновенные путешественники, как и повсюду в Советском Союзе — в поездах, на пароходах, в самолетах. Они, как всегда, готовы дружелюбно, не откладывая в долгий ящик, оказать тебе любое содействие, пропустить вперед, помочь куда-либо добраться, ответить на любой вопрос. Простые