ему вид человека, глубоко занятого чем-нибудь, или сурового субъекта, пренебрегавшего всеми людьми. Но в общем он вовсе не был зол. Так, он никогда не мог пройти мимо нищего, чтобы не подать ему, что мог, и всегда говорил ему: «Извините», если нечего было вложить тому в руку», – вспоминал Любич-Романович.
«Парнасский навоз»
Один из альманахов, издававшихся студентами, назывался «Парнасский навоз». Туда помещались не самые удачные сочинения, и первые литературные опыты Гоголя тоже попадали на его страницы.
Об этом вспоминал Василий Игнатьевич Любич-Романович – писатель, поэт и переводчик. Он был лет на пять старше Гоголя и происходил из знатной семьи, проживавшей в Петербурге. В отличие от Гоголя не добившийся громкой славы, он отчаянно завидовал своему сокурснику и, вспоминая о нем, старался выставить с самой неприглядной стороны. Однако мемуары его именно этим и ценны: они иллюстрируют, что за «скорби» приходилось переносить маленькому Гоголю.
«Он писал стихи, но очень редко показывал их кому-то. Потом осмелел, показал… Над первыми опытами просто посмеялись, а потом вдруг его небольшое стихотворение «из малороссийской жизни» на тему «как жили в старину» поместили в «Парнасском навозе», но и то лишь потому, чтоб над ним потом посмеяться и отблагодарить его за эти вирши фунтом медовых пряников, которые он любил и которые были ему преподнесены через особую депутацию в одной из аудиторий, перед классными занятиями. Но на это Гоголь страшно рассердился и швырнул подарок чуть ли не в лицо депутатам, а потом, оставив класс, почти две недели не появлялся, под предлогом болезни».
Преподнесенные пряники были восприняты Гоголем-Яновским так негативно как раз из-за его почти болезненного пристрастия к ним и из-за кожного заболевания, которым он страдал. Заболевание это – золотуха, или экссудативный диатез, – обострялось из-за неумеренного потребления сладостей. Особенно страдали руки – воспалялись и шелушились. Любич-Романович называет это заболевание «неряшливостью» и признает, что сокурсники брезговали подавать Николаю руки при встрече в классах. «Да и он сам, замечая это, не искал от нас доброго приветствия, стараясь всегда не замечать никого из нас. Он вечно оставался один. …Доктора, однако, находили его вполне здоровым физически, хотя и признавали за ним золотушный недуг».
Учителя были более тактичны, они понимали, что золотуха – это болезнь, с которой мальчик ничего поделать не может. Однако и они придирались к юному Гоголю: он получал выговоры из-за своего неряшества – Гоголь не любил причесываться, не любил стричься и вечно ходил с немытыми спутанными волосами, которые падали ему на лицо. Это многократно ставилось ему на вид, но из упрямства мальчик не желал исправляться. «Вообще Гоголь шел наперекор всем стихиям. Заставить его сделать что-нибудь такое, что делали другие воспитанники, было никак нельзя», – говорил о нем Любич-Романович.
Что я за попугай! – отвечал Гоголь на все замечания. – Я сам знаю, что мне нужно.
И педагоги, вздохнув, оставляли его в покое с предупреждением «впредь этого не делать».
Любич-Романович признавал, что подобное отношение было для Гоголя настоящей «пыткой», которая «тянулась в продолжение всего времени, пока он оставался в Нежине». Не ограничиваясь этим определением, мемуарист подбирает другое, еще более жесткое: «жизнь Гоголя в школе была, в сущности, адом для него» – мальчик «тяготился своим «хуторным происхождением» однодворца» и «физической неприглядностью». Чувствуя себя вторым или даже третьим сортом, Никоша Яновский страдал, нервничал, постоянно сосал медовые пряники, ел сладости и пил грушевый квас[12], который был его любимым напитком.
Студенты, происходившие из богатых семей и, соответственно, при поступлении в Лицей имевшие куда более серьезную подготовку, смеялись над провинциалом Гоголем и отрицали в нем всякое дарование и стремление к образованию, к наукам. «Гоголь понимал это наше отношение к нему как признак столичной кичливости детей аристократов, и потому сам знать нас не хотел. Он искал сближения лишь с людьми, себе равными, например: со своим «дядькою», прислугою вообще и с базарными торговцами на рынке Нежина – в особенности. Это сближение с людьми простыми, очевидно, давало ему своего рода наслаждение в жизни и вызывало поэтическое настроение». Для этого юноша часто ходил на Магерки – так называлось предместье Нежина, где Гоголь имел много знакомых из простонародья. Ощущая потребность в общении, Никоша часто бывал на городском базаре, общаясь там с деревенскими бабами. Ему очень нравились продаваемые ими домашние лакомства, которые он с наслаждением поедал. Крестьянки полюбили странного задумчивого подростка и приглашали его на деревенские торжества. После каждого такого праздника Никоша запирался в своей комнате и заносил на бумагу свои впечатления.
Любич-Романович продолжал: «Вообще Гоголь служил нам в школе объектом забавы, острот и насмешек, и это тянулось до тех пор, пока он пребывал в нашей среде… Мы в то время, когда знали Гоголя в школе, не только не могли подозревать в нем «великого», но даже не видели и малого. Хотя его школьные успехи шли наравне с нашими, но это еще не давало нам повода думать, что в нем обнаружится литературный талант. Этого не замечали также и наши учителя. То, что нам было известно из гоголевских литературных произведений, не внушало никакого доверия, что Гоголь когда-нибудь станет великим писателем».
Даже ближайший друг Гоголя Данилевский признавал, что Никоша долго казался всем заурядным мальчиком. И тоже отмечал его внешнюю непривлекательность: «Он был болезненный ребенок. Лицо его было какое-то прозрачное. Он сильно страдал от золотухи; из ушей у него текло…» Данилевский приводит еще одно прозвище, данное Гоголю: «таинственный карла» – и признает, что «над ним много смеялись, трунили».
Усвоив, что его высказанные вслух или выраженные на бумаге мысли и чувства вызовут лишь насмешки, Никоша научился скрытности. Порой, начиная какой-то рассказ, он резко обрывал его, опасаясь, что ему не поверят. Из-за этого он получил прозвище «мертвой мысли», то есть человека, с которым умрут все его мысли и фантазии, потому что он никогда не изрекал ни перед кем того, о чем думал, о чем мечтал. Замкнутость в нем доходила до высшей степени: Гоголь был молчалив даже в тех случаях, когда его оскорбляли. «Кто другой мог бы перенести столько насмешек, сколько переносил их от нас Гоголь?» – вспоминал Любич-Романович.
Отвечать на оскорбление? – говорил Никоша. – Да кто это может сказать, что я его принял? Я считаю себя выше всяких оскорблений, не считаю себя заслуживающим оскорбления, а потому и не принимаю его на себя.
Злые проказы
Надо ли сомневаться в том, что переставить сам, будучи постоянным предметом насмешек, Гоголь научился и других высмеивать и давать всем едкие саркастические прозвища.
