Старший сержант И. Жданов

Выпили мы с товарищами по кружке вина в честь Победы у самых Бранденбургских ворот. Потом решили мы немного пройтись, посмотреть на германскую столицу, как выглядит она сегодня.

Смотрю, на скамейке сидят три женщины. Вот, думаю, уже вылезли немки — на солнышке греются. Даже выругался. А они, должно быть, услыхали и кричат вдогонку:

— Русские мы, чего своих не признаете?

Действительно, смотрю, кажется, наши девушки. И тут обомлел я. Свою знакомую узнал — из нашего поселка. Как оказались они здесь, да еще в такой день? Любимая моя Аня и ее сестры Клава и Маруся. 4 года я Аню не видел, а ведь еще в школе за одной партой сидели. И Аня плачет.

Лицо у нее порохом обожженное. Работали они на берлинской фабрике, в лагере жили. А как только освободили их, Аня и ее сестры стали нашим раненым помогать.

Так мы и встретились почти что у самых Бранденбургских ворот.

Тут узнал я, что и моих сестер Нюру и Дуню немцы тоже увезли на чужбину. Только не знает Аня, в каком месте они находятся.

Побежал я к своему командиру. Все рассказал майору. А он приказал мне позвать моих землячек в гости к бойцам нашего батальона.

Вечером мы с Аней совместное письмо на родину написали о нашей встрече и всех родных и соседей поздравили с великой Победой.

Гвардии старший сержант В. Сапронов

В нашем батальоне к ночи на 2 мая осталось только два связиста — я да гвардии красноармеец Чайка. Остальные связисты вышли из строя в последних боях. Дали нам в помощь еще стрелка Палия Пантелея, но он мало смыслил в нашем деле. Однако пришлось и его приспособить, потому что дела было как раз очень много. Наш батальон преграждал путь противнику на перекрестке двух центральных улиц, и приходилось крепко драться — немцы напирали отчаянно, стремились куда-то прорываться. Такая была горячка, что мы проглядели, как и Первое мая прошло.

Постоянную связь с ротами командир батальона держал больше по телефону; в городе — не то что в поле: стены домов не давали возможности иначе быстро ориентироваться в обстановке. Я поддерживал связь с ротой, где командиром был гвардии капитан Хабибулин. Я посадил Палия за аппарат, а все остальное взял на себя. За эту ночь мне пришлось устранить 11 порывов. Я работал не покладая рук и радовался, что связь даем бесперебойно, что вовремя передаются приказы командира и ему докладывается о ходе боя, о наличии боеприпасов, о потерях.

Шесть раз в эту ночь шли немцы в контратаку. Но мы отбивали немцев всеми средствами: гранатами, огнем из пулеметов и автоматов.

Утром командир батальона потребовал к телефону командира роты. Я его разыскал, но он был сильно ранен и ходить не мог. Я доложил об этом командиру батальона. И тогда он велел мне передать приказ — прекратить стрельбу и эвакуировать сдающихся в плен немцев. Приказ я принял, но сам себе еще не верил — как это прекратить стрельбу? Ведь вот же он, немец, еще стреляет, вот сейчас только подбил из фаустпатрона наш танк! Почему же такое — не стрелять? Я не выдержал и еще раз запросил по телефону командный пункт. Командир батальона подтвердил, что весь гарнизон Берлина вместе с начальниками капитулировал. И держа еще трубку у уха, я сколько было сил крикнул: «Ура!» Сидевший возле меня напарник встревожено посмотрел на меня и спросил:

— Ты что, контужен?

— Чего там контужен! — ответил я, сунул ему в руки трубку, а сам быстро побежал к командиру роты передать радостное сообщение.

Гвардии лейтенант Д. Аргеландер

Наша танковая часть с тяжелыми боями продвигалась к конечной цели. За домами виднелись уже деревья Тиргартена.

3 дня тому назад погиб в танке герой гдынских боев гвардии младший лейтенант Енукьян. Его экипаж в подбитом дымившемся танке еще 2 часа вел бой, мстя за смерть своего командира. Вчера болванка немецкой самоходки выбила два катка у другого танка и вывела из строя его экипаж. Танк застрял на нейтральной зоне. Весь день к нему пытались подобраться наши техники, но немецкие «фердинанды» не давали подойти. И вдруг ночью танк неожиданно загудел мотором, а лобовой его пулемет застрочил по огневым точкам противника. Это командир орудия гвардии старший сержант Лымарь продолжал бой на подбитом танке.

Вечером 1 мая наши танки вышли к Аугустусплац. Здесь нас остановил шквальный огонь из церкви, возвышавшейся в центре площади. Мы уже знали, что конец боев совсем близок — кольцо окружения все теснее сжималось у горла Берлина — Бранденбургских ворот. Наши рации уже ловили предложения немецкого командования о сдаче. Уже сотнями сдавались немцы, и длинные колонны грязно-серых пленных уныло плелись в наш тыл. Но гитлеровцы, засевшие в церкви на Аугустусплац, все еще огрызались. Они располагали восемью пушками и двумя самоходками, закопанными у ворот здания. Нам пришлось пойти в обход. Боковыми улицами танки подошли почти вплотную к церкви и стали бить по немцам в упор. Сюда подтянулось и несколько приданных нам тяжелых танков.

В 3 часа ночи немцы попытались оказать помощь своим окруженным группам. Загудели самолеты, и над улицами закачались зонтики парашютов. Парашютисты с автоматами и длинные, как гробы, ящики с боеприпасами опускались на груды камня, на развалины домов. Многие сразу же попали в руки наших бойцов. Вот один парашютист опустился на крышу высокого дома. Юркая фигурка зашевелилась, замелькал луч сигнального фонарика. Командир взвода танков Брудян дал по диверсанту короткую очередь из автомата, и возня на крыше прекратилась. Автомат и фонарь слабо звякнули о мостовую, а гитлеровец повис над улицей, беспомощно болтаясь на стропах парашюта.

Было уже под утро. Гул наших пушек покрывал все остальные звуки. Но в промежутках между орудийными залпами все еще трещали немецкие пулеметы и сдваивались очереди разрывных пуль. И вот вдруг рации передали приказ: «Гарнизон Берлина сдался — прекратить стрельбу». Смолкли наши орудия, и поднялись вверх стволы танковых пушек. Но тишина не настала — все так же свистели немецкие пули и фырчали вдоль улицы немецкие болванки. Гарнизон церкви продолжал сопротивляться.

Что же, драться, так драться — не нам складывать оружие в этом бою. «Огонь всеми танками!» — прозвучал приказ, и сухой звонкий треск наших противотанковых пушек и глухой гул танковых орудий слились в неистовый одновременный залп. «Тридцатьчетверки» били по амбразурам и окнам