Лесевича всегда интересовал религиозный вопрос. Еще в молодости он прочитал «Догматическое богословие» Макария[289], и эта книга произвела на него такое сильное впечатление, что едва не направила всю его жизнь по другому руслу.

Этот интерес к религии привел его впоследствии к изучению буддизма. Буддизм занимал в его библиотеке значительный отдел. Он следил за новостями по изучению буддизма, появлявшимися в заграничной печати. <…> По вопросу о буддизме он выступал иногда с устными речами. <…>

В это время позитивная философия в Западной Европе переживала эволюцию от Огюста Конта к Иммануилу Канту. Историю этого течения, известного под именем неокантианства, Лесевич изложил в своей книге «Что такое научная философия». Книга закончилась изложением взглядов последнего неокантианца Авенариуса[290]. По выходе этой книги Лесевич продолжал знакомить русскую публику с Авенариусом в «Русском богатстве». Авенариус так близко подошел к Канту, в такой мере усвоил терминологию немецкой трансцендентальной философии, что был принят в немецкой публике за подлинного метафизика. Лесевич в своих статьях старался показать, что под метафизическим плащом в Авенариусе скрывается позитивист. В одном немецком журнале появилось указание, что честь этого разоблачения принадлежит русскому философу Лесевичу.

Когда Карстаньен[291] придерживавшийся взглядов Лесевича на Авенариуса, чтобы популяризировать туманного философа в широкой публике, издал отдельный этюд об этом философе. Лесевич сейчас же перевел эту книжку с немецкого на русский язык, издал на свой счет и экземпляр своего перевода передал редакции «Русского богатства». <…> Немецкий философ вызвал бурю в редакции русского журнала. Лесевич разошелся со всей редакцией, только о Михайловском он выражался, что в течение всей этой истории тот держался очень корректно. <…> Этот эпизод до такой степени разорвал связь Лесевича с журналом и с компанией старых друзей, что он решился в ближайшую же весну бросить Петербург и уехать в Малороссию навсегда.

Друзья журнала употребляли всякие усилия, чтобы удержать Лесевича от выхода из редакции, но напрасно. Члены редакции очень жалели о такой потере драгоценного сотрудника, но не могли придумать способа, который бы примирил Лесевича с редакцией. Когда я случайно попал в кабинет Анненского и заикнулся ему, не может ли он предпринять какие-нибудь шаги для примирения с Лесевичем, он мне ответил: «Нас всех беспокоит этот случай, но мы не знаем, как его уладить. Я хорошо знаю Лесевича; ведь он ужасно рогатый».

Я провожал Лесевича на вокзал, когда он уезжал из Петербурга, чтобы в него более не возвращаться. Извозчики подъехали к крыльцу дома на Лиговке, в котором он жил, в передней пролетке села Лидия Парамоновна с дочерью Юлинькой, в задней поместились мы: Лесевич и я. По дороге к вокзалу, очень грустно настроенный, он говорил мне: «30 лет мы жили с Анненским в неразрывной дружбе – и вдруг тридцатилетняя наша дружба внезапно порвалась на этом «эпизоде». Так кончился «петербургский период» жизни Лесевича.

<…> Из Малороссии я получил от Лесевича письмо, которое свидетельствовало, какую глубокую грань в его жизни провел этот эпизод с Авенариусом. Все письма, которые я получил от Лесевича, я за два приема отправил в Киев его дочери. Не знаю, попало ли в это собрание отосланное письмо, которое он писал мне из Малороссии. В этом письме он жаловался на себя, что неверно оценил свои силы, что он, небогато одаренный от природы талантами, вообразил о себе, что может играть видную роль в среде тех, кого судьба призвала быть творцами русской жизни. Теперь он убедился, что ему в общественной жизни отведено более скромное место культурного работника в пределах Малороссии. Словом, в этом письме он из русского централиста превращался в украинского областника.

В последние два года своей жизни в Петербурге Лесевич начал делать турне по России и читать в провинциальных городах лекции; он прочел лекцию в Тифлисе и в разных городах южной России. В городах северной России на его лекции собиралось мало слушателей, на юге они имели большой успех. В первый год он заработал на лекциях полторы тысячи рублей и вернулся с решением оставить литературу и впредь зарабатывать деньги чтением лекций. Для второго года у него был уже выработан стройный план, в городах у него были заведены корреспонденты, которые обязались к известному дню выхлопотать полицейское разрешение, найти залу, напечатать программу и др. К началу лекционного сезона он вырабатывал порядок, в каком будет объезжать Россию.

В каждом городе он читал три лекции: одну о Дефо и его романе «Робинзон Крузо», другую «О буддизме» и третью «О фольклоре». В лекции о буддизме он проводил мысль, что нужно различать два буддизма – пассивный и действенный. Под первым он разумел учение Будды, что желание есть причина неустроения человеческой жизни, а потому человечеству рекомендовалось отказаться от всяких желаний. Рядом с культом Будды в буддизме живет культ бога Арья-Бало, легенды о котором воспитывали в буддийском обществе стремления улучшить человеческую жизнь. Профессор Минаев[292], открывая курс о буддизме в петербургском университете, произнес фразу: «Мы входим в мир не с правами, а только с обязанностями». Когда Лесевичу были сообщены эти слова, он прибавил: «А права мы должны сами добыть». <…>

В лекции о Дефо он давал новое освещение вопросу о происхождении романа о Робинзоне. Прежде этому роману приписывалось европейское происхождение. В руки Дефо как будто бы попался рассказ одного испанского матроса, высаженного на необитаемый остров и прожившего на нем несколько лет в одиночестве. Дефо удачно воспользовался этим случаем и сумел придать своей переработке характер социальной программы. Книга получила большую распространенность, была переведена на все европейские языки и даже появилась в переводе на арабский язык в виде романа под названием «Жемчужина моря». Так думали прежде, но новые исследования отдали приоритет «Жемчужине моря». Арабский роман оказался переделкой легенды о Будде, что дает такую последовательность в истории романа, легенда о Будде, «Жемчужина моря» и роман Дефо.

В третьей лекции «О фольклоре» Лесевич взял под свое покровительство науку о народных преданиях. Эта отрасль знания до выступления Лесевича в защиту ее была в загоне у публицистов, подобно тому как за несколько десятилетий перед тем в таком же загоне