Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 135
в Ягуре, но теперь оно сидело на ней в обтяжку[892]. Антек приехал к ней через несколько месяцев. Однако, несмотря на героическую репутацию этой влиятельной пары – они были последними осколками сионистов – руководителей восстания в Варшавском гетто, – в Израиле они так и не заняли высоких политических позиций, вероятно потому, что политики ишува чувствовали для себя угрозу в их овеянных легендой биографиях. Антек работал в поле, Цивья – на птичьем дворе. Она избегала появляться на публике. По словам тех, кто был в ее близком кругу, она не считала себя особенной, просто делала то, что до́лжно было делать.В своих воспоминаниях Цивья подчеркивает, что она была натренирована на это. Многие евреи просто не знали что делать, но еврейскую молодежь учили ставить цели и добиваться их. Когда дочь Хаси спросили, какие факторы обусловили образ действий ее матери во время войны, ответ последовал незамедлительно: выдержка у нее от отца[893], а сила – от «Юного стража». Как шестьдесят лет спустя вспоминала сама Хася: «Мы умели всем делиться, работать вместе, уступать друг другу, преодолевать преграды, превозмогать себя. Мы не осознавали тогда, как остро понадобятся нам [эти умения] в предстоявшие годы». Молодежные движения возникли в ответ на постоянное чувство угрозы, которое испытывали евреи. В них молодых людей учили справляться с экзистенциальными проблемами и одновременно жить и работать вместе, сотрудничать на всех уровнях.
И вот теперь, испытывая нужду в сообществе, которое бы их понимало, и чтобы увековечить память об их прошлом, Цивья и Антек решили основать собственный кибуц – задача не из легких. В движении боялись, что этот кибуц сфокусируется на травмах прошлого; бойцам гетто постоянно нужно было доказывать, что они не сломались психически. Не без трудностей, они успешно основали кибуц «Дом борцов гетто» (ДБГ), в котором собрались в основном выжившие в Холокосте. Цивья положилась на работу и материнство – постоянный компромисс, – чтобы заглушить память о прошлом и решительно двигаться вперед. Как многие выжившие, продолжавшие существовать с ощущением, что «катастрофа может разразиться в любой момент»[894], пугавшиеся грома и молнии (они напоминали им о бомбежках), насельники кибуца страдали от посттравматического синдрома и ночных кошмаров. В целом, однако, они усердно трудились, чтобы стать процветающим предприятием. Позднее Антек открыл там первый в Израиле мемориал и архив жертв Холокоста, построив для него стильное строгое здание с высокими изогнутыми потолками. Вокруг характера представления материалов возникли разногласия[895], даже среди членов кибуца. Со временем противоречия между «Юным стражем» и Яд Вашемом утратили остроту, но и по сей день ощущаются подспудно.
Цивья оставалась принципиальной, непоколебимой последовательницей идей движения. Она была весьма экономна в тратах, яростно выступала против примирения с немцами и репараций (за исключением тех случаев, когда верх брала практическая сторона ее характера), Леону Юрису пришлось заставить ее купить новое, «представительское» платье[896]. Своим детям она разрешала принимать в подарок только книги, и они были последними в кибуце детьми, получившими велосипеды. (Антек, романтик-мечтатель и бонвиван, находил удовольствие в более материальных вещах.) Если дому требовалось новое крыльцо, Цивья собирала камни, вооружалась инструментами и делала его собственноручно. Она всегда считала, что человека определяют его повседневные дела, никогда не зацикливалась на теоретических вопросах и верила: человек просто должен принимать решения и выполнять их. «Дай себе пинка под зад!»[897] – таков был ее девиз.
Цивья работала, ездила, вела финансовые дела кибуца, жадно читала новые книги, принимала гостей и растила двоих детей[898]. Как большинство переживших Холокост, они с Антеком чрезмерно опекали и перекармливали их. Многие выжившие хранили свое прошлое в тайне от детей, отчаянно желая, чтобы жизнь их отпрысков была нормальной, но это невольно порождало трещину в их отношениях. Во всем Израиле, согласно правилам кибуцизма, дети жили в отдельных «детских кварталах» и проводили с родителями только определенное время во второй половине дня, что увеличивало дистанцию между ними и создавало трудности в развитии навыков физической близости. А в ДБГ у детей были и особые проблемы: ночные кошмары, недержание. Цивье пришлось согласиться нанять психолога со стороны – расточительность, которой она при иных обстоятельствах никогда не одобрила бы. Но ее самоё преследовал образ сына, которого она вынуждена была оставлять плачущим, потому что заканчивались родительские часы в детском отделении.
Цивья предпочитала оставаться на периферии общественного внимания. Только в 1961 году она дала показания на суде над Адольфом Эйхманом и несколько раз нехотя соглашалась войти в список Израильской лейбористской партии на выборах в парламент. Она хотела поддержать партию и согласилась войти в ее список только потому, что знала: она проиграет[899]. Назначали ее и на правительственный пост, имеющий политическое влияние, но она подала в отставку, предпочтя работу в кибуце, рядом со своей семьей, птицеводство и стряпню роли «носовой фигуры корабля» в утомительных политических шарадах. Когда в 1970-х интеллектуалы сосредоточились на идее повседневного сопротивления в противовес выделению героических фигур бойцов гетто, а также в силу того, что Цивья никогда не желала быть в центре внимания, ее имя со временем померкло в коллективной памяти израильтян. Ее книга о войне была написана на основе ее лекций и вышла под редакцией Антека. Хотя она настаивала, чтобы ее писания были изданы только после ее смерти, в них не содержится никаких личных откровений. «О человеке можно многое понять, – говорила она, – по количеству употребляемых им местоимений “я”»[900].
Даже в доме таких героев, как Цивья и Антек, прошлое было тайной. Как дети всех переживших Катастрофу родителей, их дети чувствовали, что копаться в родительском прошлом небезопасно, и много вопросов не задавали. Дочь Цивьи Яэль, психолог, спрашивала себя: Как я могла не усадить их и не расспросить обо всем?[901] Но в детстве ей хотелось иметь более молодых, говорящих на иврите родителей-сабров. Их сын Шимон нес на себе бремя «сына легенды», не способного оправдать ожидания: «Что я должен был сделать? Бросить коктейль Молотова, убить немца – что?»[902]
У других детей было иное бремя: они считали себя обязанными достичь того, чего не смогли достичь родители, осуществить цели, стоявшие перед всей их «расширенной семьей», и при этом постоянно выглядеть счастливыми, как бы оправдывая факт выживания родителей[903]. Были и такие, которые испытывали давление просто оттого, что были «нормальными», и выражали свой протест тем, что не вступали в браки. И такие, которые считали себя обязанными выбирать определенные профессии, например, медицину. («Философ в лесу бесполезен»[904], – поучал бывший партизан
Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 135
