Артем собирал на кочках пригоршни кислой клюквы. Ягоды приятно освежали рот и, казалось, прибавляли силы для дальнейшего пути. Вот показалась стена бурелома. Могучие ели и сосны все полегли в одну сторону. Потянуло едким дымом.

— Должно быть, недалече лес горит, — проворчал лесник. — А вот это и есть бурелом, — показал он в сторону лесного хаоса. — Бурелом — это поваленный ветром или бурей лес. Видишь, лесище какой, а буря и его повалила, да ни мало ни много, а на десяток верст ширины. Ну вот, мы здеся и пополуднуем. Ищи-ка давай место посуше.

Они разошлись в разные стороны. Артем, оглядываясь по сторонам, шел по самой опушке поваленного ветром леса. Ему почему-то сделалось страшно от мысли, что придется продираться через это нагромождение мертвых лесных великанов. Впереди он заметил большой, поросший зеленым мхом камень-валун, из-под него журча пробивался родник с чистой, как слеза, водой.

Он решил обойти вокруг камня, затем позвать Артамона Назаровича и сделать у этого родника привал. Но только он зашел по другую сторону, как, пораженный, остановился. Перед ним в самых неестественных позах лежали и сидели пять солдат в иностранной форме. У одного бок был обглодан, должно быть, каким-нибудь лесным зверьком. Около валялись две банки из-под консервов. Артем крикнул проводника. Услышав крик Артема, лесник обеспокоенно ответил:

— Иду, иду, поспешаю!

Подойдя к камню и взглянув на мрачное зрелище, он спокойно сказал:

— Пойдем, я другое место нашел, а что все это значит, я тебе расскажу.

Вскоре затрещал маленький костер, и проводник, прилаживая на рогатках котелок, сказал:

— Ты садись, отдохни. Вот пока кашица сварится, я тебе все как было обскажу.

Артем сел по другую сторону костра, и Артамон Назарович, помешивая прутиком в котелке, начал рассказывать:

— Было это в августе. Почитай, это самое тяжелое время. Недалеко от Обозерской в деревне кум мой жил, Трофим Зыбин, тоже лесник, одногодок со мной. Силищи был непомерной. Один на один на медведя с ножом ходил. Помню, были с ним вместях на охоте. Зверь в берлоге лежал. Послал меня кум его растревожить, а сам стал у берлоги ждать. Растревожил я зверя, вылез из берлоги — громадное чудовище! — и пошел прямо на Зыбина, кума моего. А он хоть бы что, стоит, наматывает на левую руку полушубок. Вот он в правую руку нож взял и двинулся на зверя. Ревет медведь, а кум все ближе к нему подходит. Смотрю, столкнулись они, кум сует в пасть зверю левую руку с полушубком, а правой нож ему под лопатку вонзает. Зверь больше и не пикнул, свалился. Вдвоем мы его до дому и донести не могли, тяжел был. Но это все присказка. Нет уж теперь кума моего, царство ему небесное...

— Что же, умер он? — спросил Артем.

— Не умер, а не своей смертью погиб от этих самых, — махнул рукой проводник в сторону трупов. — Сгубили его и сами погибли.

— Как же это, расскажи, Артамон Назарович.

Лесник вынул из мешка соль и кусок сала и все это бросил в пузырившуюся в котелке кашу.

— Вот-вот, об этом-то ты и послушай и кому там еще расскажешь, чтобы имя моего кума не забыли. Ведь он все равно что Иван Сусанин. Только тот царя спас, а кум мой советскую власть спасал. Гостил я в тот год у него. Бывало, придешь из деревни на Обозерскую и как посмотришь на красноармейцев тамошних, так и забоишься, что их американцы да белые сомнут. Поверишь ли, молоденькие все, необученные, разутые, голодные, и стояли они под Обозерской в лесу под дождем. И вот однажды сидим мы с кумом, вдруг десятник прибегает и на сход зовет. Пошли. Смотрим, вся деревня солдатами чужими полна. Говорят — мериканцы. Их, поди, человек пятьсот было. Собрались на сход мужики и думают: «Ну, сейчас грабить начнут». Ан нет. Вышел тут офицер белый и говорит, что командир отряда, какой-то Роль или Раль, не помню, ну да хрен с ним, мол, командир отряда приказал найти проводника, чтобы с правого фланга в тыл красным зайти. Говорил этот офицер, что мериканцы ослобождать нас от большевиков и Красной Армии приехали. Только молчат мужики, никто не идет... Смотри-ко, каша-то упрела, доставай ложку.

— Нет, вы, Артамон Назарович, доскажите сперва, — попросил Артем.

— Это можно. Пускай простынет немного, а то, неровен час, ты опять обожжешься, — лукаво прищурясь, сказал проводник.

Артем только улыбнулся.

— Так вот. Тут-то моего кума словно бы кто дернул. А был он в те поры член комбеда. Словом, пошли мы с кумом домой. Дорогой он и говорит мне: «Эх, Артамон, и заведу же я хасеев[1] энтих на погибель. В те места заведу, где мы с жердями пробираемся». Простился он степенно со своими домашними и со мной и ушел. И с тех пор о нем ни слуху ни духу. Наверно, прикончили его хасеи. А мужик-то какой был... Ну, чем не Иван Сусанин. Ведь из отряда мериканцев ни один человек не вышел. Да и ты видал, какой они смертью погибли, осиновый кол им в могилу.

Артем с волнением прослушал рассказ проводника и, когда тот закончил, горячо произнес:

— Ничего, Артамон Назарович, за всех и за твоего кума Зыбина мы отплатим. Отплатим сполна.

Из Обозерской без особых затруднений Артем доехал до Исакогорки, а отсюда уже рукой подать до Архангельска. В Исакогорке, на явке, Артем получил документы и изменил свой внешний облик.

Стоя на юте парохода «Москва», Артем, чуть прищурившись, наблюдал, как приближается Архангельск. Он был спокоен: если уж документы, переданные ему в Исакогорке, не подвели сейчас, при посадке на пароход, то и в дальнейшем можно быть спокойным. Ведь проверяли два белогвардейских офицера и англичанин с американцем — оба капралы. Смотрели чуть не в лупу, а все равно пропустили. Значит, все в порядке.

Артем искоса взглянул на свое отражение в застекленной двери надстройки. Что ж, вполне приличный молодой человек, купеческий сынок или приказчик, пользующийся доверием хозяина. Ездил по делам, сейчас пароходик «Москва» везет его обратно домой.

«Отец! Здесь мой отец, — подумал Артем. — Здесь он, мой «Буревестник», и я его скоро увижу».

Сойдя по сходням с маленьким аккуратным чемоданчиком, Артем уверенно зашагал по улице. Он не знал, в какую