— Да так, — пожал плечами Артемка. — Проститься пришел.

— Как так проститься? — не сразу понял Ерофей. — Я еще погожу помирать-то.

— Да нет! — рассмеялся мальчик. — Это я уезжаю. В город еду. Меня тетки Мелитины брат к себе берет.

— Это Модест-то? Э, брат, — Ерофей даже привстал на своих тонких, трясущихся от слабости, ногах. — Зря ты это. Сам надумал или как?

Артем рассказал ему все, и Ерофей, крутя сивой бороденкой, восклицал: «Ах ты, Ероха-Воха!» А потом, кряхтя и постанывая, полез под кровать, выдвинул оттуда корзинку и, порывшись, достал затейливо выделанную и раскрашенную свистульку.

— Вот, гляди-ко, петух-то какой. Подуй в хвост, да не бойся, чай не клюнет.

Он сам подул в дырочку, проделанную в хвосте петуха, и рассмеялся, как ребенок, звонкому звуку. Придерживая одной рукой сползающие исподники, другой он неловко притянул к себе Артемку, ткнулся бороденкой ему в щеку, сунул в руку петуха и, подтолкнув к дверям, сердито сказал:

— Иди, иди, много вас таких по белу свету-то ходит.

* * *

...А гульбище в Широково было в разгаре...

В конце дня Модест Донатович и Артемка налегке вышли из дома Мелитины. Идти пешком предстояло верст двадцать пять, и хозяин решил, что лучше идти ночью: дни стояли жаркие и душные.

Едва они вышли за околицу и поднялись на пригорок, через который переваливала дорога, как хозяин остановился и, подслеповато щуря глаза, спросил:

— Чего это там, не видишь?

— Где? — стал всматриваться Артемка.

— Да вон, у реки. Ой, никак мужики драться собрались? Пойдем поглядим! Страсть люблю смотреть, как мужики шумят. — И он первым сбежал с пригорка.

За ним побежал и Артемка.

Внизу, на заливных лугах, стояли друг против друга монахи и мужики. Монахи, воспользовавшись тем, что село гуляет на престольном празднике, начали косить спорный участок заливных лугов.

Монастырь считал этот участок своим, а мужики — своим. Монахи уже успели немало накосить, когда сюда прибежали мужики. Пошли шум, крики, ругань. У монахов в руках были косы, у мужиков — дреколье. Вот-вот схватятся в смертельной драке. Для крестьян здесь был кровный интерес: не накосишь травы, нечем будет кормить в зимнее время скотину. Они не могли уступить. Но и монахи не хотели уступать.

Модест Донатович так и подался вперед, не спуская глаз с толпы. Он жаждал полюбоваться дракой. Что ему до того, что прольется кровь, что кое-кто ляжет и уже не встанет с земли, унесут его с поля, семья останется без кормильца. Артемка же смотрел с ужасом на озверевшие в пьяной злобе лица. Что делать? Может ли он, Артемка, разогнать толпу, остановить людей?

А монахи и мужики подступали все ближе и ближе друг к другу, размахивая одни — косами, другие — дрекольем. Вот-вот начнется. И вдруг над лугами понесся крик:

— Бей длинногривых! Дави божьих угодников!

— Э-э-э! О-о-о!..

Увидев несколько своих приютских приятелей, шнырявших поблизости, Артемка кинулся к ним. Он уже принял решение, он уже знал, как остановить, не дать начаться дикому побоищу.

И вот в паузе между криками мужиков и монахов звонкий голос, подхваченный другими голосами, такими же звонкими и громкими, закричал:

— Пожар! Горит! Широково горит!..

Нет страшнее этого крика для деревенских мужиков. Все постройки на селе деревянные, и пожар, начавшись в одном месте, буйно будет катиться от избы к избе, от амбара к амбару, оставляя людей без крова, без имущества, разоряя их до последней нитки. Крики о пожаре будто железным прутом хлестнули по толпе. Она застыла. Еще ничего не соображая, оглушенные криком о пожаре, люди метнулись к селу.

— Ты это чего? — свирепо спросил Модест Донатович у Артемки. — Зачем кричал?..

— Так это ж они кричали, — ответил взбудораженный Артемка, — они...

Он показал на своих приятелей, отплясывавших буйный танец.

— Тьфу! — сплюнул Модест Донатович. — Подраться людям не дали. Уж тут бы кровушки пролили, — продолжал он с каким-то сожалением в голосе. — Уж тут бы голову не одну проломили бы!

С отвращением смотрел на своего хозяина Артемка. А тот не замечал этого, хлопая себя руками по бокам, сожалея о том, что не пролилась кровь.

— Ну ладно, пошли! — сказал он Артемке. — Теперь уж ничего не будет, не возвернутся.

— Прощай, ребята! — крикнул Артемка своим приютским приятелям.

— Прощай! — ответили ему они.

Еще некоторое время ребята шли за Артемкой и Модестом Донатовичем. А затем отстали. И вот уже только Артемка и его хозяин шагают по дороге.

Хозяин шел впереди, задирал голову к небу и все приговаривал:

— Вот дурачье-то, вот серость!..

А Артемка все думал о том, почему так яростно кинулись друг на друга монахи и мужики, думал о Ерофее, о всей той жизни, что оставил в Широково, в приюте, в монастыре.

На своего хозяина он посматривал с отвращением. Ему был противен этот плюгавенький человечек, похохатывающий, потирающий ручки, хищно и злобно дожидавшийся кровавой драки.

А ведь вот он, Артемка, не захотел, чтобы была драка, и драки не было...

Но ведь на лугу остались монахи. Артемке эта мысль не сразу пришла в голову. Но когда она пришла, радость его потускнела. Он понял, что сделал что-то не так. А как надо было? Этого он не знал...

Все же в Артемке росло ощущение собственной силы. И чувство было такое, что вот он хотел уйти из Широково и ушел. Главное, — что сам захотел. А Модест Донатович, хозяин, — просто так, пригодился для такого случая.

Пусть этот гробовых дел мастер думает, что ведет за собой Артемку. В самом деле Артемка идет сам — искать отца, его товарищей. Это Артемка начинает обратный путь в город своего отца — в Питер.

3. У гробовщика

В Вологде Артемка был проездом из Питера, когда его везли в широковский приют. Запомнил он лишь деревянные домики, грязные улочки, по которым шел вместе с приютскими ребятами, да церкви, да стаи галок, кружившие возле колоколен.

Город был невелик, только несколько каменных зданий стояли на центральной улице. Двухэтажный дом