Уносится туда, куда все заметнее небо заводит свой круглый, померкший, устало слезящийся глаз…

Оглушенная, я вцепилась в решетку вокзальной ограды. А мимо тяжелыми волнами хлестал и хлестал людской поток, бил по ногам узлами и чемоданами.

Сколько их, оборванных, смертельно усталых, потерявших все людей выбросил здесь когда-то военный прибой? Сколько их теперь, не забывших, готовых к новым лишениям ради далеких родных пепелищ? Где-то здесь, среди них, затерялись песчинками Вовка с матерью. Ждут ли они, или их уже катят и катят колеса? Неважно. Их уже оторвало от нас и поглотило общее движение, страшное и радостное, как весенний силь.

Домой!..

Мне тоже пора было возвращаться домой…

Было грустно, что я не нашла Вовку. Я знала, что завтра станет еще грустнее. Но я не жалела, что побывала здесь.

Это было нужно мне. Может, для того, чтобы я поняла: никого, ничего не надо искать, останавливать, возвращать на этом вокзале. Потому что невозможно остановить силь. Или заставить его пойти вспять, в горы.

А еще мне нужно было проводить поезд.

Это был не мой поезд. Не мне было им уезжать. Но я проводила с ним что-то в себе — что-то такое, с чем было жалко расстаться, но чему пришло время.

И это что-то тоже не нужно было останавливать и возвращать, потому что невозможно остановить или заставить пойти вспять даже маленькую волну, если ее увлек за собой весенний силь.