– NBC все еще не работает? – спросил Личико.

Бейсман плеснул виски в рот, чтобы онемела щека. Капля просочилась сквозь дыру, он сглотнул и почувствовал, как свернувшаяся кровь скользит по горлу.

– Ага. CBS тоже капут. Fox то появляется, то исчезает. Это из-за перебоев с электричеством. В Нью-Йорке темно. На Таймс-сквер нет света. Никогда не думал, что буду рад оказаться в Джорджии, но это так.

– Как долго, по-вашему, продержится наша сеть?

– Зависит от того, как долго люди будут оставаться на своих местах. – Бейсман обвел рукой пустую студию. – Не предвещает ничего хорошего, да?

– С нашей беспроводной связью, кажется, все в порядке.

– Но ты же не можешь воспользоваться своим телефоном, так?

– Тогда как принимаются звонки?

– Ты ведь заметил кое-что, верно? Сколько большинству из наших абонентов лет?

– Стационарные телефоны.

– Кто бы мог подумать, а? Последняя демографическая группа, у которой есть возможность объединиться. Старики. Мой народ.

Личико неаккуратно глотнул воды и судорожно втянул воздух.

– Я все думаю о том интервью, которое мы показывали час назад. О парне, который сходил с ума из-за мумий.

– Пропустил это, – сказал Бейсман. – Не уверен, что мумии – приоритет номер один.

– Наверное, в Метрополитен-музее отключили электричество. Они хранят мумии за плексигласом, который имитирует условия в египетских гробницах. И этот парень говорил, что теперь они все сгниют: влажность, плесень. Он плакал. Я имею в виду, по-настоящему рыдал. Говорил, что им пять тысяч лет, что это свидетельство самого важного – того, как люди умирают.

– Как люди умирали. – В свете прожекторов Бейсман чувствовал себя мумией, высушенной старой реликвией, как и говорила Гласс. – Я больше не могу сказать, что важно. Не знаю, что мы творим. Единственное, что я знаю, – ты чертовски хорошо справляешься с работой.

Бейсман поднял взгляд. Личико, ранее известный безупречностью одежды, лица и прически, потерял позиции во всех трех областях. Галстук ослаблен, рубашка мятая и мокрая, рукава закатаны, на щеках щетина, от которой в любой обычный день избавлялась бы целая армада гримеров. Лицо и шея в розовых пятнах – он все время чесался, – а на том месте, где упырь-Гласс вырвала у него клок волос, и вовсе синяк. Это придало Личику сходство с боксером.

– Ты доверил мне эту работу. – Он пожал плечами.

– Я не заслуживаю похвалы, – пробормотал Бейсман. – Это все ты. Ты это делаешь. Ты важен просто потому, что оказался порядочным. – Он издал короткий смешок, отдавшийся болью в груди. – Никогда не думал, что увижу это в новостях.

– Интересно, может, Гласс такой и была. Честной, просто по-своему. Может быть, именно поэтому она нравилась стольким людям.

Желание во всем признаться обжигало как дешевый бурбон, струящийся по венам Бейсмана. «Я убил Рошель Гласс, – хотел сказать он, – я перегрыз ей горло на лестничной клетке, и не потому, что должен был, а потому, что хотел».

Бейсман помнил это смутно. Он долго сидел на нижней площадке, положив руки на колени, и пытался выблевать клейкую кровь Гласс, пинту за пинтой. Чувствовал кровь в желудке и кишечнике – длинный, теплый, извивающийся ленточный червь. Его нужно было выблевать. Иначе червь вылез бы наружу и показал бы всем, кто он на самом деле. Подлец. Через некоторое время Бейсман сдался. У него были другие дела, например убрать труп Гласс от Личика в прямом эфире.

Никто не знал, как выглядит Натан Бейсман. Все увидели просто залитого кровью черного парня, который оттаскивал от Чака Корсо ведущую самого популярного кабельного телевидения Америки. Интернет взорвался; все, кто раньше не смотрел WWN, переключились и остались. Из потока загруженных видео, GIF-файлов и стоп-кадров стало ясно, что белоглазая Рошель Гласс – это не та Рошель Гласс, которую все знали. Она была первой американской знаменитостью-упырем, которую каждый мог признать кардинально изменившейся. Наряду с апокалиптической пресс-конференцией Тэмми Шелленбаргер это развеяло все сомнения в том, что восстание упырей, каким бы оно ни было, происходит на самом деле.

С помощью оператора и менеджера зала, которых в итоге укусили и которые вскоре покинули здание, Бейсман смог оттащить шипящую и извивающуюся Гласс к стене циклорамы. Это было до того, как завирусился твит Луиса Акоцеллы о травме головы, и Бейсман без всякой пользы обрушивал на тело Гласс табурет, пока выкрашенная в белый цвет стена не покрылась алой кровью. Полагая, что может так довести себя до сердечного приступа, он затащил Гласс за волосы в кабинет директора отдела новостей Пэм Триплер, запер дверь и написал на ней маркером: «НЕ ОТКРЫВАТЬ!!!»

Бейсман пытался заглушить свой стыд оправданиями. Гласс назвала его обезьяной. Нельзя называть чернокожего обезьяной. Затем он попытался заглушить стыд логикой. Разве можно назвать убийством то, после чего жертва встала и ушла? Возможно, именно из-за честности Чака Корсо ложь Бейсмана обрела зубы, которые грызли его так же, как он перегрыз горло Гласс.

Никто не знал, что он сделал, кроме Кваме из службы безопасности, которого Гласс вызвала с лестницы, но Кваме не представлял никакой угрозы – по крайней мере, в этом отношении. Он тоже был упырем, жертвой катастрофы, захлестнувшей вестибюль CableCorp. Бейсман понятия не имел, что происходит в мозгу упырей, но они, казалось, помнили распорядок дня. Подобно Гласс, вернувшейся на место ведущей, Кваме спустился на уровень ниже, где устроил настоящий ад.

Он прибыл, когда толчея у лифтов достигла наивысшей точки. Бейсман видел, как Кваме укусил десять или двенадцать человек, прежде чем его затащили в уборную, которую заперла менеджер этажа. Перед уходом она отдала Бейсману брелок, и тот использовал его, чтобы отключить лифты на нижнем уровне. Лестничная клетка была забаррикадирована – вместе с уличающими его лужами крови Гласс, – студия была фактически запечатана. Кольцо с ключами отправилось в левый карман Бейсмана – Предмет номер один. Предмет номер два – в правый карман. Пистолет Кваме.

Когда Бейсман услышал, как люди, живые люди, умоляют впустить их с лестничной клетки, он не подчинился, потому что также слышал голодные стоны упырей. Он мог бы попытаться выстрелить Им в головы, но не доверял пистолету Кваме. Если уж на то пошло, разве горстка страшных смертей за запертой дверью не стоит тех тысяч жизней, которым помогла бы идущая трансляция WWN?

Он поднес к губам остатки бурбона, но пить не стал. Бейсман пытался напиться, и это явно доказывало, что ему не по душе смерти невинных людей. Если он позволит боли в щеке, руке и сердце усилиться, возможно, это укажет ему верный