Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 88

Много времени это не займет.

Перевернуть соплячку, ставшую вдруг подозрительно похожей на тряпичную куклу, на спину, просунуть под шею бамбук, упереться коленом в позвоночный столб, что-то я забыл…

Но что?

Я наклоняюсь к смердящему уху лягушонка и шепчу ей, почти интимно, почти нежно:

– Никогда не заговаривай с незнакомцами!..

Все. Теперь – все.

Познания, которые ни за что не приобретешь, будучи штатным кинокритиком журнала «Полный дзэн»: бамбуковый стебель – вещь универсальная. Он эластичен, в меру жесток и в меру податлив, он мог быть украшением прилизанной гостиной Анны Брейнсдофер-Пайпер, но стал удавкой для ее дочери. Все происходит легко, даже слишком легко. Я давлю на спину Лягушонка и одновременно тяну на себя оба конца стебля, некоторое (недолгое) время Лягушонок сучит руками, пытаясь освободится, бьется в конвульсиях, потом по ее телу пробегает дрожь, потом оно выгибается дугой и опадает.

Я давлю и давлю.

Я должен быть уверен, абсолютно уверен в том, что страдания Анны Брейнсдофер-Пайпер наконец-то закончились.

Мое сердце бьется ровно, я нисколько не взволнован происшедшим. Единственное, что вызывает сожаление, так это то, что я не увидел лица соплячки в тот момент, когда она расставалась с жизнью. Так же, как я не видел лица Август.

Лягушонок не дышит.

Но стоит ли ей доверять, сраной мистификаторше?

Я отпускаю бамбуковый стебель, но все еще держу колено на позвоночнике. Лягушонок не двигается и не дышит. Легкий шорох – ив поле моего зрения попадает Муки, лысый кот Анны. Оказывается, все это время он находился здесь, должно быть, прятался в завалах вещей. Муки смотрит на меня желтыми в крапинку глазами, без любопытства, без осуждения, без одобрения, – просто смотрит.

– Не я первый начал, – говорю я Муки. – Не я – она. Если бы она не была такой конченой идиоткой, ничего бы не произошло.

Муки принимается вылизывать переднюю лапу, мои откровения никак его не тронули.

– Ты ведь ее тоже не любил, приятель! Ведь так? Вспомни, как она запустила в тебя кроссовкой. Наверняка это было не впервые. Наверняка она отравляла тебе жизнь своими выходками. Но теперь все в порядке, никто тебя больше не обидит.

Я протягиваю руку к коту, я хочу погладить его, убедить в том, что отныне его будут окружать только любящие люди. Кот, в отличие от соплячки, ведет себя просто великолепно: не щерится, не фыркает, не шипит, не выпускает когти, он позволяет себя погладить, он снисходит до меня. Неожиданно я ловлю себя на том, что мне нужна поддержка Муки, что я бы сильно расстроился, если бы кот отверг мою ласку. Слава богу, этого не происходит.

– Муки-Муки-Муки! Может быть, ты знаешь, куда маленькая дрянь сунула мой паспорт? Что, если посмотреть в ее рюкзаке? Как ты думаешь?..

Я притягиваю к себе рюкзак соплячки. Отличный рюкзак из свиной кожи. Билли, не будь у нее саквояжа Август, наверняка бы им заинтересовалась. Перевернув рюкзак, я высыпаю на пол его содержимое: три диска Земфиры, плейер, скомканные трусы, мобильник, зарядка для мобильника, записная книжка с тремя котятами на обложке, конфетные фантики, шоколадка, плюшевый медвежонок в пару к плюшевой же Масяне, шнурок с подвеской в виде египетского креста, напульсник, гигиеническая помада, средство от угревой сыпи, измочаленный номер журнала «Молоток», схема Московского метро, еще одни скомканные трусы, паспорт…

Мой паспорт.

Отлично, просто отлично!

Среди вещей Лягушонка я нахожу и то, что никогда ей не принадлежало. Не могло принадлежать. Брелок с саламандрой. С моей саламандрой, к которой я так привык, и которой так заинтересовалась мумифицированная шведка. Вместе с паспортом соплячка выкрала еще и брелок, вот дрянь!..

– Вот видишь, Муки, она еще и воровка. Стибрила дорогущий артефакт и наивно полагала, что это сойдет ей с рук. А не сошло. Так стоит ли жалеть о ней, приятель?..

Муки приоткрывает пасть, но мяуканья я не слышу.

– Не стоит, так-то. Я все сделал правильно. К тому же не я первый начал.

Что именно я сделал, выясняется через минуту, когда я, наконец, решаюсь перевернуть Лягушонка. Ее тело неожиданно оказывается тяжелым, гораздо более тяжелым, чем было при жизни. Чем это вызвано – я не знаю и, более того, не хочу знать.

Зрелище мертвой соплячки омерзительно.

Возможно, если бы я пустил ей кровь, она не казалась бы такой отталкивающей. Из мыслей, которые все чаще посещают меня: кровь, вырвавшаяся на свободу, не лишена шарма, она завораживает. Но вид соплячки способен вызвать лишь содрогание: посиневшее лицо, быстро набухающий фиолетовый рубец на шее, глаза остекленели и в них застыло смешанное выражение ужаса и безмерного удивления. Оказывается, у нее были серо-голубые глаза.

И длинные ресницы.

Не такие длинные, не такие впечатляющие, как у Тинатин, но три спички смело на них поместятся. Мне хочется проверить свою догадку. Немедленно. Спички у меня есть (плоская картонка с лыжником – «Paradise valley»), я достаю картонку и отрываю от основания ровно три спички. И пристраиваю их на ресницах Лягушонка. Они легко укладываются, они лежат не шелохнувшись: еще одно доказательство того, что проклятая Лягушонок мертва.

Мертва.

К добру ли, к худу, но я запомнил еще две буквы из «Азбуки глухих»: «М» и «С».

«М» – мертвый.

«С» – смерть.

Я демонстрирую их Муки, и Муки тотчас же отворачивает свою лысую вытянутую морду, к трем складкам на его шее добавляется еще одна. Муки – жизнелюбивый кот, и можно ли винить кота в животном жизнелюбии? Подобное жизнелюбие я могу только приветствовать.

Жизнелюбие. Мне всегда его не хватало. Мне не хватало ощущения наполненности жизни, сначала были плоские надписи на задней стенке платяного шкафа, затем – плоские фигуры на целлулоидной пленке, они занимали все мое время, все воображение. Я всегда сопереживал им, дурачок. И заставлял сопереживать сбившихся в стада тамагочи, я внушал им, что все, когда-либо появившееся на страницах «Полного дзэна» (включая рекламные развороты), – и есть настоящая жизнь. Теперь я знаю, что это не так. Фиолетовый рубец на шее соплячки – вот настоящая жизнь, полная новых красок и совершенно новых впечатлений, Тинатин знала это. Предвидела.

«А люди, погибшие насильственной смертью, не интересуют вас совсем?»

Интересуют, и еще как!..

Я вообще нахожу свое нынешнее состояние чрезвычайно интересным, а мир, окружающий меня, – многоцветным, выпуклым, объемным, наполненным новыми звуками, новыми запахами, новым смыслом. Меня смущает лишь его отдаленное сходство с сюжетом множества малобюджетных человеконенавистнических фильмов, обычно они занимают нишу «артхаусное кино». Да и насрать, это всего лишь издержки моего славного журналистского прошлого, привычка смотреть все подряд и сутками переваривать просмотренное, как говорит Великий Гатри: человека в его нынешнем виде агрессивного примата создал не бог, а братья Люмьеры.

Вопрос: что делать с телом Лягушонка?

После недолгих размышлений я решаю забросать его тряпьем, благо вокруг целые горы тряпья. Когда-то это были дорогие шмотки (Анна Брейнсдофер-Пайпер, как могла, ублажала дочь), но Лягушонок обладает редким качеством: превращать в нечистоты все, к чему бы ни прикасалась. Чтобы скрыть фиолетовый рубец на шее, достаточно летнего топика, затем в ход идут две попсовые джинсовые куртки от Прадо, клетчатая юбка от Ямамото, клетчатый комбинезон от Версаче, свитер от Джанфранко Ферре, спортивный костюм «Puma» и блеклая линялая толстовка, купленная, очевидно, на Черкизовском рынке. Толстовка – единственный прокол Лягушонка, но мне она как раз нравится больше всего. К тому же из кармана толстовки выскакивают маленькие маникюрные ножницы.

Назвать ножницы знаком свыше нельзя, но и им я нахожу применение. Прежде чем Лягушонок будет погребена окончательно, я должен отхватить хоть что-то в память о ней. Это «что-то» – ее африканская косичка, дрэд, она легко срезается и так же легко перекочевывает в мой бумажник. Остается сожалеть, что в память об Августу меня не осталось ничего, в следующий раз…

Муки издает короткий писк, мало похожий на обычное кошачье мяуканье, о каком следующем разе идет речь?..

Стоит ли заморачиваться этим, когда я полон сил, энергии, оптимизма, когда я готов жрать открывшуюся мне жизнь целыми пригоршнями?.. Трава должна быть сытой и будет сытой, кажется, я произнес вслух:

трава должна быть сытой и будет сытой.

Марго знала это. Предвидела.

Марка пистолета, которым Лягушонок пыталась угрожать, мне незнакома. Но обойма заполнена блестящими желтоватыми патронами. Пистолет таки дал осечку. А если бы не дал?.. Еще один довод в пользу фиолетовой смерти Лягушонка, не я первый начал.

– Тебе не надоело здесь сидеть, приятель? – интересуюсь я у Муки. – Мне так точно надоело. Может, прогуляемся? Спустимся вниз? Навестим добрую хозяйку? Кот внимательно смотрит на меня.

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 88