«Ты слышишь меня?! — она бьет свободным кулаком по моему бедру, снова и снова. — Я разрежу Джейд на миллион кусочков! И тогда она уйдет навсегда!»

Я знаю, что она сделает это. Эта мысль кристально ясна и ледяна.

И я не могу этого допустить.

«Закрой глаза», — рявкаю я через плечо девочке на стуле.

Из моей груди вырывается хриплый, нечеловеческий звук — не крик, а стон самой решимости. Я прижимаю ее руку с ножницами к себе, меняю траекторию, усиливая давление ее же собственной яростью. Лезвия вонзаются. В ее горло. Глубоко. Решительно.

Моя сломанная кукла.

Слишком сломана, чтобы чинить.

Ее тело вдруг обмякает, сопротивление сменяется тяжестью. Я поворачиваю ее в своих объятиях, чтобы увидеть. Глаза, когда-то полные обожания, то безумия, теперь стекленеют. Веки трепещут и закрываются. Она пытается прошептать мое имя, но из открытого рта вырывается лишь хрип, пузырящийся алым.

Кровь. Ее слишком много. Она хлещет горячей, густой волной, обжигая кожу, заливая мои руки, одежду. Дыра в ее шее ужасающе… эффективна.

Средство достижения цели.

Может, она и была сломана и уродлива, но ярко-алая жизнь, вытекающая из нее, на миг кажется прекрасной. Она запечатлевается в сетчатке, окрашивая мир в этот цвет навсегда.

Когда последняя судорога сходит с ее конечностей, до меня доходит.

Я сделал это.

Я сломал свою куклу окончательно.

Ее уже не собрать.

Ты получишь новую куклу.

В груди — невыносимая, тупая боль. Несмотря ни на что… я любил ее. Эту исковерканную, единственную свою тень.

Я опускаюсь на пыльный пол, усаживая ее безжизненное тело к себе на колени. Начинаю качать, как когда-то, может быть. А сзади, фоном, звучат сдавленные, захлебывающиеся рыдания маленькой девочки на стуле.

Голос у меня тихий, хриплый, колыбельный:

«У мисс Полли была кукла, кукла больна, больна, больна.

Позвала она доктора, чтобы поскорей, поскорей, поскорей.

Доктор пришел с сумкой и шляпой своей,

И постучал в дверь: тук-тук-тук.

Взглянул на куклу, качнул головой,

Сказал: «Мисс Полли, уложите ее в постель!»

Выписал рецепт: «Пилюля, пилюля, пилюля»,

«Я загляну утром, да, загляну, загляну, загляну…»

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

«ОНИКС»

ДЖЕЙД

Диллон — это гранитная скала, но сейчас в его молчании — сейсмический разлом. Его мать, Бренда, снова и снова, как заевшая пластинка, перебирает обрывки детских фантазий Жасмин о подружке Долли. Каждое слово — лезвие по открытой ране. Пять часов. Пять вечностей. Ноль зацепок. Тишина гуще бетона.

Мэйси.

Боже всемогущий.

Моя сестра. Моя кровь. Она похитила частицу его души, его крови. И этот факт висит между нами ледяным клинком, от которого немеет все внутри. Она действует одна. Это делает ее в тысячу раз опаснее — спусковой крючок без предохранителя, пороховая бочка с сияющими, безумными глазами.

Вина — тяжелая, густая, как деготь, заливает легкие. Это моя тень настигла их. Моя история. Но я — единственный, кто может ее переписать. Я обязана исправить это.

Я выхожу в коридор, в холодную, стерильную тишину. Палец снова набирает проклятый номер, выданный Стэнтоном. Каждый гудок отдается в висках пульсирующей болью. Сердце — тяжелый, испуганный комок в груди. Я чувствую себя разбитой. Чертовски разбитой.

Гудок... гудок...

И вдруг — щелчок. Соединение.

Я чуть не роняю трубку. Почему? Почему он взял?

Руки дрожат так, что я сползаю на холодный пластиковый стул в углу, боясь, что кости не удержат меня.

«Бенджамин?» — мой голос — тонкая, робкая ниточка в пустоте.

«Грязная куколка?» — его голос. Узнаю его из тысячи. Но в нем нет привычной маслянистой сладости. Он… приглушен. Рассеян.

«Да», — выдыхаю я, и это слово — ключ, открывающий портал в прошлый кошмар.

«У меня тут кое-что твоей девчонки принадлежит», — бормочет он, но интонация сбита. В ней нет триумфа. Там что-то другое. Усталость? Поражение?

«С ней… все в порядке?» — выдавливаю я, заставляя каждую мышцу оставаться на месте.

Он фыркает, звук странно хрупкий. «Я не извращенец. Собирался позвонить… Откуда номер? Думаешь, я бы ее тронул? Она ж ребенок». Его мысли путаются, слова наезжают друг на друга. «Я не извращенец».

«Я знаю. Я знаю», — говорю я, и мой голос сам собой приобретает ту старую, вкрадчивую, успокаивающую интонацию. Это предательство по отношению к себе, но я тону в чувстве вины. Я потворствую монстру, чтобы спасти ребенка.

«Это не входило в планы, — говорит он, и в голосе слышна странная, почти человеческая грусть. — Никто не мог тебя заменить».

Я давлю страх, вжимаю его глубоко внутрь. «Чего ты хочешь, Бенджамин? Давай просто вернем Жасмин домой. Она невинна… прямо как Бетани когда-то. Просто маленькая девочка. Ты же не удержишь ее… потому что ты не извращенец». Я играю на его единственной, кривой гордости.

«Я не извращенец, — повторяет он, как мантру. — Мне нужна только ты. Вернешься домой — ее отпустим».

Дом.

Слово обжигает, как прикосновение к раскаленному утюгу.

«Так ты… там? Дома?» — мой голос предательски дрогнул. Стены того дома до сих пор стоят у меня в кошмарах.

Он издает резкий, судорожный звук, похожий на рыдание, которое не может вырваться. «Все… разгромили. Разворотили. Приходи… домой. Пожалуйста».

«Хорошо», — говорю я быстро, слишком быстро. Соглашаюсь на все. Лишь бы убрать Жасмин с его орбиты. Он вернулся туда. Это либо отчаяние, либо ловушка. Либо он устал бежать.

«Один, — его голос внезапно твердеет, становится низким и опасным. — Придешь одна. Если нет…» Пауза тянется, наполняясь леденящим ужасом. «Я прикончу ее, прежде чем кто-то переступит порог».

И он сделает это. Я знаю. Это должен быть разговор строго между нами. Старая история, написанная кровью.

«Где Мэйси?» — спрашиваю я, и голос становится хриплым от напряжения. «Я… боюсь, что она может снова причинить боль. Можешь передать ей… что я люблю ее? И что хочу домой?» Ложь течет гладко, как яд. Я не могу рисковать, чтобы Мэйси снова вмешалась. Ребенок должен быть в безопасности.

«Я никогда не позволил бы ей тебя обидеть, — говорит он с какой-то странной, искренней убежденностью. Я почти верю ему. В этот миг. — Раньше… я не мог контролировать. Вы все… вы все были непослушными девчонками. И все пошло наперекосяк. Почему вы, плохие девочки, никогда не учитесь?»

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть этот коридор, чтобы увидеть ту самую, темную комнату. «Я больше не буду плохой, — шепчу я, и голос звучит как у той, сломанной девочки. — Я возвращаюсь домой. К тебе, Бенджамин».

Звонок обрывается. Тишина после него еще более оглушительна. Я сижу, дрожа, понимая, что только