После…

– Очень тебя прошу, Ставрос, не надо никуда звонить, – повторила Хлоя, потихоньку придвигая пепельницу поближе и обхватывая ее пальцами.

Ставрос сглотнул. Лицо у него было белым как стена, а широко раскрытые глаза напоминали два черных колодца. В руке он сжимал телефон, но взгляд его то и дело устремлялся к входной двери, словно Ставрос прикидывал, удастся ли ему сбежать. Он боится меня, поняла Хлоя. Эта мысль почему-то причиняла ей боль.

– Когда ты мне все расскажешь, Хлоя? – проговорил он наконец. – Что произошло в галерее?

– Если я расскажу, ты вызовешь полицию.

Он бросил взгляд на зажатый в руке телефон, потом медленно положил его на тумбу рядом с телевизором и продемонстрировал пустые ладони.

– Видишь? Никуда я звонить не буду, но… ты должна рассказать мне все. Тебе же самой будет легче.

Хлоя ненадолго задумалась. Ставрос сидел на диване и смотрел на нее. Бежать он вроде не собирался – равно как и бросаться на нее, сбивать с ног, связывать и так далее… Похоже, он по-прежнему ей доверял, так почему она не может довериться ему?

Хлоя почувствовала, как от стыда и унижения ей сделалось жарко.

Ты и сама не знаешь, что сделала, Хлоя! Не знаешь и не помнишь, а значит, не можешь доверять даже самой себе!

Она осторожно поставила зажатую в руке пепельницу обратно на столик и тяжело вздохнула.

– Я не могу ничего тебе рассказать, потому что сама ничего не помню. У меня в голове все перепуталось, и… Я даже думать как следует не могу!

Мне надо выпить, внезапно поняла Хлоя. И желательно чего-нибудь покрепче. Спиртное поможет, усмирит бешеный галоп мыслей, избавит от мельтешения обрывочных образов и приведет в порядок бессмысленную мешанину звуков и слов. Оно успокоит слишком частое дыхание, которое предвещало скорую паническую атаку вроде той, что случилась с ней, когда она оказалась в лифте с доктором Спенглером.

– Но… мне почему-то кажется, что я не сделала ничего плохого, – добавила Хлоя.

Ставрос долго рассматривал ее. Было видно, что он напряженно думает. Наконец он медленно проговорил:

– Даже если и сделала… Я думаю, Хлоя, ты хороший, добрый человек, у которого была непростая жизнь. Одно то, что ты так долго ухаживала за тяжелобольной матерью, говорит о многом.

Слезы потоком хлынули из ее глаз. Доброта тоже ранит, действительно ранит – и порой ранит очень и очень глубоко.

Не вставая с дивана, Ставрос чуть-чуть наклонился вперед и как-то очень по-отечески сложил ладони перед собой.

– Но в галерее все же что-то случилось, – добавил он. – Ты сказала, что принесла показать свое портфолио хозяйке галереи и что следующее, что ты помнишь, – это то, как в два часа ночи оказалась в темном переулке одна, с разбитой губой и раненой рукой. Только что по телевизору передавали, что полиция разыскивает тебя, чтобы допросить в связи с двойным убийством. Знаешь, мне кажется, ты сделаешь себе только хуже, если будешь скрываться. Мы должны вернуться.

Хлоя смотрела на него, а в голове ее звучал пронзительный голос Рейвен:

«Поняла теперь? Поняла, мелкая ты кретинка? Разве я не говорила, что ты пожалеешь о своем звонке? Если бы ты помалкивала насчет Эдама и гидроцикла, ничего бы этого не было, а теперь… Один-единственный камень вызвал горный обвал. Да, ты стремилась к справедливости – и погляди, что тебе это дало! Ты – шпионка, лазутчица, вуайеристка… Разве я не предупреждала, что полиция в конце концов обвинит во всем тебя? Тебя – сталкершу, женщину, которая обожает подглядывать в чужие окна, больную на всю башку идиотку?»

– Я не могу вернуться, – сказала Хлоя без всякого выражения. – Не заставляй меня, Ставрос.

– Ладно, хорошо. Я понял. Тогда давай просто поговорим о том, что случилось. Быть может, твоя память вернется, если я стану задавать тебе вопросы… Нет-нет, если не хочешь – можешь не отвечать. Я просто попытаюсь помочь тебе вспомнить. Ну, что скажешь?..

Острый приступ клаустрофобии придавил Хлою, словно бетонная плита. Стены смыкались вокруг нее, грозя раздавить. Ей вдруг перестало хватать воздуха, и она в отчаянии бросила взгляд на дверь.

– Давай лучше выйдем наружу. Просто посидим в парке возле мотеля, – предложила она.

Глаза Ставроса чуть заметно блеснули, и она поняла, что он забеспокоился. Наверное, боялся, как бы она не сбежала.

– Я не убегу, Ставрос, – сказала Хлоя. – Куда?.. К тому же я не умею водить машину. Что мне сейчас нужно, так это… В общем, мне необходимо выпить чего-нибудь покрепче, чтобы расслабиться, иначе я просто не смогу ни о чем думать. Давай купим водки и выпьем в парке. Она поможет мне думать и… вспоминать.

* * *

Минут через двадцать Ставрос принес большую бутылку водки, купленную навынос здесь же, в мотеле, и они отправились в парк. Пройдя по едва заметной узкой тропе, петлявшей между высокими соснами, они вышли на гранитный утес над излучиной реки. Далеко внизу бурлила и пенилась стремительно текущая вода. Опустившись на голый, едва нагретый солнцем камень, Хлоя сделала большой глоток водки из пластикового стакана – его она прихватила из номера в мотеле. Ставрос пил из уродливой коричневой кружки, которую отыскал в багажнике своего «Понтиака».

Наверное, это не самое безопасное место, чтобы напиваться, подумала Хлоя, глядя на беснующуюся внизу реку. Один неверный шаг, и каждый из них может полететь вниз, разбиться о камни или утонуть. И все же ей казалось, что этот утес над рекой, свободно и быстро несущейся меж каменистыми берегами к морю, прекрасно подходит для серьезного доверительного разговора.

Водка быстро согрела ее. Вместе с тем Хлоя немного захмелела, и ей вдруг пришло в голову, что сама она – совсем как та застрявшая меж камней девушка, вечно ищущая свой путь к океану, которую она так любила изображать.

«Зензухт, – говорила ей Глория, – означает неопределенную, но глубокую и сильную тоску по какому-то месту, человеку, переживанию или состоянию – по тому, чего нельзя достичь или вернуть. Нередко его считают одной из базовых составляющих человеческого опыта… Глубокое, необъяснимое одиночество живет в каждом вне зависимости от внешних обстоятельств. И не имеет значения, есть ли у этого человека любимый или любимая, супруга или супруг, есть ли у него друзья или он просто живет в большом городе. Время от времени он все равно ощущает это одиночество, которое является темной стороной человеческой натуры. Именно такое одиночество я вижу в твоих работах».

Сейчас Хлоя снова вспомнила эти слова и