– Обидно, когда физики вмешиваются в работу лириков, – поддакнул Гуров и полюбопытствовал: – Надо полагать, «Человеческие горести» – ваша любимая из всех картин в галерее?

– Отнюдь, – возразила Ольга. – Я лишь сказала, что она мне нравится больше «Красных виноградников». На самом же деле я обожаю совсем другое полотно. «Жену короля», автор Поль Гоген. Вы ее увидите здесь, в главном зале. Временно передана нам из Пушкинского музея.

«Непременно надо будет посмотреть», – решил для себя Лев Иванович. Дементьева словно прочитала его мысли.

– Если допрос закончен, я вас провожу и покажу эту работу, – предложила она и поднялась с пуфика.

Гуров остался недоволен результатами, на допросе он услышал слишком мало от женщины, которая могла бы сообщить о своем коллеге больше, чем любой другой из запертых в этом здании.

– У меня еще вопрос. Последний, – сказал Лев Иванович. – Как мне найти рабочие записи и дневники Олега Тимофеевича?

– В рабочем столе. Ящики запираются, но ключ вы найдете…

Она провела тонкими пальцами по левой стороне жакета. Судя по всему, покойный держал ключ от ящиков стола в левом внутреннем кармане пиджака, но Дементьевой не хватило духу сказать: «Ключ вы найдете на теле». Что ж, закономерная реакция.

Гуров понимающе кивнул и указал жестом на выход. Ольга в задумчивости сделала шажок, затем круто развернулась.

– Я тут подумала и должна сказать кое-что. Боюсь, записи в столе не дадут вам много ценной информации. Там повседневная рутина, которой заняты все кураторы, ничего примечательного. Вместо этого советую заглянуть в ноутбук Святского. – Глаза женщины забегали, она облизала губы и, вскинув брови как можно выше, проговорила: – У Олега имелись видеодневники.

Со слов Ольги, Святский завел привычку по завершении рабочего дня задерживаться в кабинете и записывать на камеру идеи, планы, мысли, реакцию на разные события и все такое. Дементьева полагала, что из этих записей получится узнать немало подробностей о его исследованиях, интересовавших Гурова. Впрочем, сама Ольга в те дневники не заглядывала, поэтому не представляла, насколько они информативны. Лишь случайно как-то раз она поздно вернулась в галерею за одним документом и услышала, как Олег с кем-то говорит о предстоящем сотрудничестве с Ираклием Чанишвили, большим московским художником, стремительно набирающим популярность. Сначала Дементьева посчитала, что Олега задержал в офисе поздний телефонный звонок, но потом, проходя мимо, увидела экран компьютера. Вовсю шла запись видео.

Очень полезный совет, Гуров полностью согласился с менеджером в том, что дневники принесут больше пользы, чем обычные офисные бумажки, хотя в интересах следствия нельзя игнорировать ни один листочек. Лев Иванович поблагодарил Ольгу, и они вошли в главный зал. Алекс неторопливо направился им навстречу, но Дементьева едва заметным жестом остановила приятеля, и бородач уселся на первый попавшийся пуфик.

Пленники «Пост-Москвы» больше не жались по разным углам. Фаза разобщенности и «атомизации» истекла, теперь отходящие от потрясения люди искали общения. Павел и Полина, кудрявый и девушка с фиолетовыми прядями, стояли близко друг к другу, о чем-то говорили; он повернулся к ней всем корпусом, тогда как она стояла боком к нему, обратив лицо к картинам. Елена, женщина в синем, подсела к Ирине Васильевне, которая рылась в сумочке; в руках «училки» был виден блистер с таблетками, похоже, она предложила их своей собеседнице.

– Сашенька! – тихо обратилась к бородачу тучная дама. – Будьте добры, принесите воды из кулера, Леночке что-то нехорошо.

– Обычный стресс, – прошептала Рябова. – Трясет всю.

– А я вам говорю, прилягте! – строго велела ей Павловская. – Видели, как лежала Поля? Умничка-девочка. И вы так могли бы.

Елена упрямо замотала головой. Алекс вернулся с водой, женщина взяла стаканчик дрожащими руками и быстро осушила, хоть и пила мелкими глоточками.

Ольга, гордо цокая на весь зал, повела Гурова к картине на таитянскую тематику. Лев Иванович знал о Поле Гогене, что этот живописец, человек непоседливый, вечно испытывал тягу к странствиям. Жизнь во Франции ему претила, он возненавидел местных художников, рассорился даже с Ван Гогом, с которым поначалу недурно поладил за время пребывания в Арле. Что произошло между двумя столпами постимпрессионизма, нам никогда не узнать; поговаривают, их бурная ссора закончилась тем, что Ван Гог угрожал приятелю бритвой, а позже, оставшись вечером дома один, доведенный до неистовства, отрезал себе этой бритвой мочку уха. Нервный срыв привел к тому, что Ван Гога упрятали в психлечебницу, после которой он недолго прожил, покончив с собой пулей в грудь.

«Я бы тоже распсиховался, если бы за мной по пятам ходил патологический пессимист, который на каждую мою светлую картину писал мрачную антикартину», – подумалось Гурову.

Дату суицида полковник в силу профессиональной привычки запомнил – 1890 год. Засело в памяти и то, что Гоген после случившегося не смог оставаться в стране, видимо, винил себя в смерти приятеля, отчего в марте следующего года отплыл в Полинезию. «Побег на Таити», о котором без умолку судачила парижская богема, стал для художника следующей и последней ступенькой на лестнице творческих достижений. На райском острове, чтобы эмоционально ярче и полнее отразить быт таитян, Гоген изобрел тот «первобытный стиль», в котором созданы его самые знаменитые работы.

* * *

«Первобытному стилю» дизайнер галереи целиком посвятил главный зал; полотна Гогена – оригиналы и копии – заполняли стены, чередуясь с фотографиями и картами, рассказывающими о Таити 1890-х годов. Прозрачные стенды посреди зала, разграничивавшие пространство экспозиции, несли в себе раскрытые книги, письма, этнографические артефакты и другие дополнительные материалы, полнее раскрывавшие таитянскую тематику и биографию художника.

Ольга подошла вплотную к большому полотну, не обладавшему такой цветовой экспрессией, как прочие, зато занимавшему максимально выгодное положение и, несомненно, являвшемуся ведущим экспонатом. Вот она, «Жена короля», год написания 1896-й. Обнаженная таитянка полулежа отдыхает на темно-зеленой траве с красным веером в руках, похожим на декоративные японские. Вокруг рассыпаны спелые манго. На заднем плане собирает плоды другая девушка и бегает здоровенный черный пес.

– Она мне поразительно что-то напоминает, – задумчиво произнес Гуров, – только там лежала девушка с белой кожей.

– Разумеется, напоминает, – убежденно произнесла Ольга и нажала пальцем на иконку предпросмотра на сенсорном дисплее, после чего бот-экскурсовод развернул на весь экран две репродукции с похожими изображениями восхитительных обнаженных девушек.

Композиционно обе репродукции имели много общего с картиной Гогена, за тем исключением, что красавицы не являлись таитянками. Подписи гласили, что ранняя из работ, датированная 1538-м, – «Венера Урбинская» кисти Тициана, поздняя, написанная в 1863-м, – «Олимпия» Эдуарда Мане.

– Подумайте только, между ними разница в три столетия, но у обоих шедевров общий посыл и единство композиции, – продолжала Дементьева, вытянув губы,