Мнение всех выступавших было единодушным: Шаповалова на поруки не брать. К такому же выводу пришло и подавляющее большинство собравшихся.　

Новый удар ждал Осинцева по возвращении в милицию. Ему задали прямой вопрос:　

— Скажите, как ваша фамилия?　

— Шаповалов, — ответил тот, делая недоуменный вид.　

— А зовут?　

— Андрей Иванович.　

— А где вы родились?　

«Где я родился?» — мысленно повторил Осинцев, стараясь вспомнить место рождения Шаповалова.　

— Что же вы не отвечаете на такой простой вопрос? Или вам легче сказать, где родился Осинцев?　

— Я не понимаю, о чем вы говорите… А место моего рождения вы можете проверить по паспорту, — взяв себя в руки, ответил Осинцев.　

— Мы все проверим, будьте спокойны.　

* * * * *

Едва Соболев вошел в кабинет, как увидел на своем письменном столе долгожданную телеграмму, в которой сообщалось об аресте Осинцева.　

…Он все отрицал. Он пробовал даже отрицать то, что является Осинцевым, и упорно называл себя Шаповаловым. И только после предъявления ему акта криминалистической экспертизы, установившей факт переклейки фотокарточки на паспорте Шаповалова, Осинцеву пришлось сознаться.　

— Да, моя фамилия Осинцев. Я украл паспорт и военный билет у Шаповалова! Я виноват в этом и, если нужно, судите меня, — вызывающе сказал он.　

Как только следователь заговорил об убийстве Симонова, Осинцев заявил, что он уже давал показания по этому делу и ничего добавить не может. По просьбе Соболева он повторил свои показания, назвав убийцами Астахова и Тюльпанова.　

— Я не согласен с вами, — заметил Соболев. — Тюльпанов не причастен к убийству. В первом часу ночи 26 мая он находился на железнодорожной станции, и вы не могли его видеть в городе в полночь. Это установлено нами совершенно точно, и Тюльпанов полностью реабилитирован.　

— Ошибку допускаете. Мне не верите — спросите у Астахова. Он ведь и следователю, и на суде говорил, как было дело.　

— Что ж, могу вам прочитать и показания Астахова.　

В то время как Соболев читал протокол, Осинцев делал вид, что последние показания Астахова его не интересуют. Окончив чтение, Соболев спросил:　

— Правду говорит Астахов?　

— Вы же сами знаете, что он врет. Сначала одно говорил, а потом другое. И все ложь. Нельзя ему верить.　

— Хорошо, Астахов говорит неправду. Но у меня есть еще один вопрос к вам. Вы знаете Тосю Рыжову?　

— Знаю, а что?　

— Вы с ней в каких отношениях?　

— Было время, гулял с ней. А потом разошлись.　

— Как разошлись? Без скандала?　

— Мирно разошлись.　

— Давайте почитаем ее показания. Она утверждает, что вы ей однажды говорили: «Виктор в убийстве не виноват. Я его постращал. Если он не признается, то я буду на свободе…»　

— Не было этого.　

— Тогда поговорим лично с Рыжовой, — сказал Соболев и нажал кнопку звонка.　

— Попросите, пожалуйста, свидетельницу Рыжову, — обратился он к вошедшему конвоиру.　

Через несколько минут в кабинет вошла Рыжова и робко остановилась у двери.　

— Проходите, садитесь, пожалуйста. Вот сюда… — Соболев поставил стул напротив Осинцева. — Скажите, вы знаете этого человека?　

— Знаю, — ответила Рыжова, не глядя на Осинцева. — Встречались мы раньше…　

— Вам что-нибудь говорил Осинцев о преступлении, совершенном Астаховым?　

— Об Астахове мы, значить, два раза разговаривали. Первый раз Алексей мне сказал, что Астахов ни в чем не виноват и скоро выйдет на свободу. А во второй раз говорил: «Виктор в убийстве не виноват, и если он не признается, то я буду на свободе». Ведь правда, Леша, был такой разговор? — неожиданно обратилась она к Осинцеву.　

— Врешь ты на меня, мстишь за то, что я на тебе не женился. Под суд пойдешь за вранье, да и я тебе это припомню, — со злостью сказал Осинцев.　

Говорите, был такой разговор?　

— Не было, врет она все.　

— Ну, что ж, так и запишем.　

Соболев заполнил протокол очной ставки. Рыжова ушла.　

— Так… Не хотите говорить правду… — Следователь открыл один из ящиков стола. — Скажите, Осинцев, это ваша расческа?　

— Не знаю. Таких расчесок везде сколько угодно.　

— Прочитайте протокол изъятия этой расчески и вы убедитесь, что она лежала в вашей тумбочке.　

Осинцев молчал. Он лихорадочно старался сообразить, какое отношение к убийству может иметь расческа. И уверив себя, что нет никакого смысла отрицать принадлежность ему этого обломка расчески, он сказал:　

— Дайте еще раз взглянуть… Да, это моя.　

Когда Осинцев понял, какое отношение к делу имеет расческа, было уже поздно. Ему пришлось признать, что бушлат, найденный на чердаке, тоже принадлежит ему.　

По просьбе следователя в кабинет ввели Астахова. Но очную ставку пришлось прервать. Осинцев заявил, что хочет дать по делу правдивые показания.　

…Вскоре Верховный Суд РСФСР отменил по вновь открывшимся обстоятельствам приговор в отношении Астахова, а еще через несколько дней дело об убийстве Симонова с новым обвинительным заключением было представлено прокурору области Минаеву.　

* * * * *　

Чтение приговора близится к концу. Присутствующим ясно, почему суд пришел к выводу о виновности Астахова в разбое, а Осинцева — в разбое, убийстве Симонова и других преступлениях.　

Одобрительные возгласы присутствующих покрывают заключительную часть приговора, которым Астахов приговорен к 8 годам лишения свободы, а Осинцев к высшей мере наказания — расстрелу.　

Так закончилось дело об убийстве шкипера Симонова. Преступники найдены, разоблачены, наказаны. Истина восторжествовала. И в этом большая заслуга скромных, самоотверженных тружеников — работников милиции, прокуратуры и суда, посвятивших свою жизнь благородной и ответственной задаче — искоренению преступности в нашей стране.