— Но убита ее соседка.

— И что с того? Она у нас уже две недели, это стопроцентное алиби.

— Да разве ее кто-нибудь обвиняет?

Оленин поджал губы, прошел по кабинету и сел на стул, напротив доктора. Алеша примостился в уголке.

— Расскажите о ней поподробнее. Только без латинских терминов.

— Без терминов… — Барвихин степенно сложил руки на животе. — Доставили родственники, кажется, внук с супругой. Состояние было плохое: крики, слезы, подозрение на всемирный заговор против нее и так далее. Вкололи нитразепам в щадящей дозе, на следующий день наступила относительная регрессия.

— То есть?

— Головой о стенку не билась, если вы это имеете в виду.

— На что-нибудь жалуется?

— Нет, только требует телевизор в палату. Хочет посмотреть на своего деда, полководца Александра Македонского. Надо думать, воображает себя его внучкой. Кстати, не самый выдающийся случай. Маниакальные идеи, если брать их за какой-то конкретный период, часто повторяются: фантазии у наших больных… гм, не отличаются разнообразием. Было время, когда в каждой палате лежало по Наполеону (один лежит и сейчас — агроном из соседнего АО. Его часто навещает жена, он упорно зовет ее Жозефиной). Теперь потоком пошли Ельцины и Жириновские. Масса народу сдвинулась на почве рекламы: в двенадцатой палате лежат сразу три Лени Голубковых (помните, небось, такой персонаж?), в пятой — два белых Чау-чау, ну, те, которые на эмблеме концерна «Тибет». А уж гигиенические прокладки рекламируют вообще через одного — не дурдом, а канал ОРТ, ей-богу.

— Как она себя чувствует вообще?

Психиатр замолк, разом оборвав лекцию, и пожал плечами.

— Вы о Дуганиной? Особых отклонений от нормы нет. Передвигается довольно шустро… Психически больные люди сплошь и рядом отличаются отменным физическим здоровьем.

— Скажите, — подал голос Алеша, — она не упоминала о каких-нибудь принадлежащих ей ценностях? Например, будто под ее домом зарыт клад?

Барвихин рассмеялся.

— Нет, о кладе разговора не было.

— Вы не Получали от ее родственников никакой… гм… материальной компенсации?

Психиатр хлопнул ладонью по столу.

— Нет, вы меня достали. О чем речь? О машине, про которую судачит вся деревня? Да, некоторую сумму клиника получила: внук подкинул от щедрот своих. Мы всегда горячо приветствуем спонсорскую помощь. А что, надо было гордо отказаться? А больных, простите, чем кормить? Психи тоже хотят жрать три раза в день.

— Хорошо, это мы проверим. Так когда можно будет поговорить с пациенткой?

— Без понятия, — мстительно сказал доктор. — Загляните месяца через два, посмотрим, что можно будет сделать.

— Через два месяца?! — в один голос вскричали Алеша и Сергей Сергеевич.

— А что вы хотели? Учитывая ее состояние, возраст… Впрочем, извольте: если получите санкцию своего руководства, можете забрать ее хоть сейчас. Только почему-то мне кажется, что руководство вам откажет. — Психиатр приподнялся, давая понять, что высочайшая аудиенция окончена. — А сейчас извините, дел невпроворот.

Они выкатились из кабинета: капитан — сконфуженный, Алеша — дрожащий от ярости.

— Почему вы его не окоротили? — набросился он на Оленина. — Он разговаривал с нами, как со щенятами! А вы…

— А ну, тихо! — вдруг прошипел тот, подкрался к двери кабинета и приложил к ней ухо. — Постой-ка на шухере, парень.

Нехорошая улыбка появилась у него на лице. Алеша и сам вскоре расслышал сквозь дверь, хотя она была толстая, из добротного материала…

Сначала была тишина — Алексей будто воочию увидел, как психиатр в глубокой задумчивости сидит за столом, глядя в пустой угол и со скрипом ворочая мозговыми шестеренками, спрятанными в идеальной формы бритой черепной коробке. Потом послышалась невнятная ругань (Оленин предостерегающе поднял указательный палец), затем характерное шуршание телефонного диска: эскулап набирал номер.

— Это я, — сказал он. — Плохие новости: ко мне приходили из милиции. Капитан из райуправления и с ним какой-то юный придурок… Я не знаю, кто он, журналист или дружинник. Только он задал вопрос, не упоминала ли баба Клава о ценностях, закопанных под домом. Так что делайте выводы. И не советую держать меня за дурачка… Это значит, что мой процент со сделки повышается. Я не сука, я кобель… И материться можешь сколько угодно, я свое слово сказал. Иначе, если я погорю синим пламенем, то не в одиночку. Оревуар.

И бросил трубку, едва не расколотив ни в чем не повинный аппарат.

4

Улица, заканчивающаяся у добротного дома-пятистенка за крепким забором без единой щели, привела к старой монастырской стене с воротами, на которых красовалась облезлая вывеска «Автобаза № 2». Алексей с Наташей прошли вдоль стены и увидели небольшой базар. Близился вечер, и базар был почти пуст, только в тени, где стена нависала над лужайкой, сидела сонная баба в синем платке. Перед ней на мешковине лежали стеклянные блюдца, старые ходики, мясорубка, глиняная собачка и книги: потрепанные «Хождение по мукам», «Поваренная книга» и роман Обручева «Плутония». Томик был потертый, с облезлым золотым орнаментом, в который сверху было вписано название серии: «Библиотека приключений». Алешин папа Павел Игнатьевич души не чаял в таких книжках — знакомых с детства послевоенных изданиях.

— Читала такую? — спросил Алексей.

Наташа покачала головой.

— Я у Обручева знаю только «Землю Санникова». Лучше всякой Лоры Палмер… Хочешь купить?

— Отцу в подарок, — пробормотал он, расплачиваясь. — Идем дальше?

— А куда?

— Куда получится. Так ведь интереснее, верно?

Они шли рядышком по тропинке вдоль тихой речушки с темной водой, ласковой в предвечерних сумерках. Наташа снова была в давнишнем сарафане. Алеша, действуя по канонам классики, накинул ей на плечи свою ветровку. Девушка благодарно улыбнулась: с реки тянуло прохладой.

— Вот так, — сказал он. — Я уверен: бабу Клаву держат в лечебнице незаконно, за что Киреев дал врачу крупную взятку. Нас к ней не пустили, иначе мы бы поняли, что «больная» она такая же, как мы с тобой.

Она горестно покачала головой:

— Неужели все это из-за дома?

— Не знаю. Мне кажется, непростой это дом.

— Думаешь, там и вправду клад? — она слегка улыбнулась. — Выдумщик ты, Алешенька. Так бывает только в романах.

— Но зачем-то Владимир копал под дальним углом, — возразил он. — Уж его легковерным никак не назовешь. Словом, мне необходимо поговорить с бабой Клавой. Любым способом, — он испытующе посмотрел на нее. — Сможешь помочь?

Она поежилась, будто от холода. И вдруг прижалась к нему, словно в поисках защиты.

— Я боюсь за тебя. Зачем ты в это ввязался, а?

— Не знаю, — честно сказал он. — Только отступать все равно поздно. Да и не хочется.

Он помолчал и тихо рассмеялся.

— Вот уж не