И нельзя было забывать про стопку ящиков у самого входа в закусочную – за ними легко спрятаться, точно за баррикадой; а еще про инкассаторский фургон, что стоял у тротуара, отливающий сталью и мраком, готовый в любой миг приютить за своей спиной того, кто замыслил убийство.

А может быть, они действовали совсем иначе? А если они вовсе и не пытались скрыться, а лишь ловко замаскировались?

Молодая женщина на парковой скамье, казалось бы целиком поглощенная затасканным дешевым романом и лениво покачивающая ногой коляску, – разве не могла она всего лишь притворяться заботливой матерью, дожидаясь того мгновения, когда из-под одеяла внезапно блеснет дуло спрятанного автомата?

А эти двое почтальонов у стойки напротив – с какой нарочитой скукой они жевали свои унылые сосиски! Разве один из них, то и дело косясь, не поглядывал сюда, точно ястреб, поджидающий свою добычу? И ведь под курткой у него вполне могло притаиться оружие, тусклое и предательское в своей обыденности…

Марвин, считавший мелочь у кассы с каким-то трогательным усердием, находился прямо на линии огня – он, Хайнлайн, понимал…

Звонок двери заставил Норберта вздрогнуть, но вместо широкоплечего киллера в полосатом костюме, с низко надвинутой на лоб шляпой и оружием наготове, вошел молодой человек с острой козлиной бородкой Пана, который, не удостоив Хайнлайна и взглядом, с обычным равнодушием прошел к своему привычному месту, неся под мышкой аккуратно сложенную газету. Марвин, стоявший за кассой, бросил в сторону Хайнлайна вопросительный взгляд из-за распашной двери кухни, и тот кивнул ему в знак того, что юноше дозволено обслужить гостя.

Пока Марвин готовил кофе с молоком, Хайнлайн взял щетку для мытья посуды и начал оттирать противни. Размышлять о возможных угрозах было делом бесполезным. Более того, попросту безрассудным, если при этом забывать о реальных проблемах. Следуя заветам Адама Морлока, ситуацию следовало сначала проанализировать, прежде чем принимать решение. Но как поступить, если сталкиваешься с загадкой?

То, что Марвин побывал в холодильной камере, объясняло многое, но не все. Следы, которые Хайнлайн заметил утром после грозы, принадлежали не ему. Значит, там побывал кто-то еще.

Хайнлайн расставил противни на металлическом каркасе для сушки и, словно освобождая душу от тягостных капель, дал воде стечь, слыша, как она с тихим плеском исчезает в недрах раковины. Он отчаянно пытался отогнать от себя назойливую мысль, но она, словно навязчивая муха, возвращалась вновь и вновь в щель сознания, и Норберт уже не мог не предаваться мучительным догадкам о той самой, другой возможности.

Чтобы развеять мрак своих подозрений, ему следовало бы войти в холодильную камеру – но это было слишком. На это он не решился. Можно было бы обратиться к Марвину, но… что бы он сказал ему? «Когда ты отрезал палец Адаму Морлоку – как это вообще произнести? – не заметил ли чего-то необычного? Были ли следы того, что дверь холодильной камеры была открыта изнутри? Всё ли на своих местах?»

Он закрыл глаза и услышал собственный голос, дрожащий и бестелесный, точно шепот призрака:

– Знаешь, мне приснилось, что мой отец танцует бешеный вальс с искривленной госпожой Роттман. Глупости, конечно, но… есть признаки того, что Никлас Роттман мог все-таки выбраться из подвала. Он ведь пытался, я видел царапины на стенах, следы его кровавых ногтей… Может быть, позже ему это удалось, как ты думаешь?

Хайнлайн чувствовал, как ледяная когтистая рука сжимает ему сердце, оставляя на нем борозды одиночества и стыда.

Бульканье убывающей воды вырвало Хайнлайна из густого оцепенения мыслей. И, словно в ответ на его внутренние тревоги, за перегородкой раздалось шипение: Марвин, стоя у кофемашины, взбивал молоко для капучино тому самому гостю, который только что отложил в сторону свою затасканную газету и теперь склонился над экраном телефона, поглощенный перепиской своих фантомов.

Хайнлайн тщательно вытер руки – даже влажное полотенце, казалось, холодило ему сердце. Должно же быть другое, простое и внятное объяснение, убеждал он себя. Только когда это объяснение будет найдено, он сможет приблизиться к разгадке. Но где его искать? Нужна была хоть какая-то зацепка…

Он взял планшет Морлока с кухонной столешницы и ввел код. Экран засветился; Хайнлайн коснулся голубого значка, чтобы открыть мессенджер. Две загадочных строки чисел исчезли. Говорили, что такие мессенджеры популярны не только из-за шифрования, но и благодаря функции, позволяющей сообщениям автоматически исчезать через определенный срок, что, видимо, и произошло с полным чатом. Но у полиции, конечно, имелись специалисты, способные хотя бы частично восстановить удаленные данные и, быть может, выйти на след.

Норберт Хайнлайн не мог этого сделать. На Марвина рассчитывать тоже не приходилось – при всей его убежденности в уникальности мальчика, к сверхъестественным способностям тот все же не имел отношения да и вряд ли окажется скрытым компьютерным гением.

Хайнлайн вновь оказался наедине с самим собой, отрезанный от помощи и поддержки, словно узник в клетке собственных мыслей. Он понимал, что не может предпринять ничего решительного. Но тут его осенило: одно, пожалуй, он все-таки мог. Пусть он не в состоянии отследить путь, но разве нельзя проложить новый след? След, что, казалось бы, вел к нему – но при этом не представлял для него никакой угрозы?

В это время Марвин поставил на стол перед гостем чашку с кофе, слегка поправил хрустальную вазу с одинокой розой и так же бесшумно удалился. Молодой человек с острой бородкой сидел у окна, залитый мягким светом полуденного солнца, и не выказывал ни малейшего признака интереса к происходящему.

Хайнлайн ткнул пальцем в экран. В нижней части дисплея открылось узкое окошко: «Написать сообщение». Он вздохнул. Попытка стоила того, чтобы ее сделать, – а вдруг? Но что именно он должен был написать? Последнее сообщение состояло всего лишь из восьми загадочных цифр.

Набравшись смелости, Хайнлайн наугад ввел еще восемь цифр, надеясь, что эта выдуманная наспех комбинация сможет спровоцировать ответ и дать ему наконец хоть какую-то подсказку. А если ничего не произойдет… Ну что ж, он хотя бы попытался.

Хайнлайн приготовился к долгому ожиданию, осознавая, что