— Нет, — сказала Кристина. — Только что вы сказали, что Альберт умер от инфаркта.

— Вы убили его, — печально сказал Манн, — и это так же очевидно, как и недоказуемо.

— Вы не удивились, — сказал Манн минуту спустя. Минута эта прошла в молчании, Кристина смотрела куда-то вверх, но звезд видно не было, небо скрывали облака, а Тиль хотя и стоял с открытыми глазами, но не видел ничего и ничего не чувствовал. — Вы не удивились, не возмутились и не послали меня к черту.

— Вы говорите глупости, Тиль, — вздохнула Кристина.

— Я говорю правду, — сказал Манн убежденно. — Не истину в понимании Христиана, но правду в нашем с вами понимании. Послушайте. Вы были любовницей Альберта, верно? И он рассказал вам однажды о картинах. Вы еще тогда поняли, что где-то хранятся подлинники. Вы хотели видеть эти картины, вас к ним тянуло, это была тайна, а вы любите тайны, верно? И вы… Я не знаю, как вы выбирали. Картины могли быть у Ритвелда, но могли быть у Кейсера — ведь после расследования, проведенного страховой компанией, Христиан мог бояться хранить у себя эти полотна. Кто из них? Вы начали с издателя. Вы… Простите, Криста, что я вынужден так говорить… Вы стали с ним близки, для вас это не так важно, не важнее цели… А он вас полюбил. Стареющий мужчина, последняя женщина, он готов был на все — даже расстаться с женой, на которой женился совсем недавно. Но вам это было не нужно, вы быстро убедились, что Кейсер понятия не имеет, где картины, и вы его бросили. Вашей целью стал Ритвелд, а он… Ему, извините, было на вас плевать. И тогда вы задумали… У вас замечательная голова, Кристина, я восхищаюсь, в мою голову это бы не пришло…

— Вы стали Ритвелда шантажировать, — продолжал Манн. — Вы стали шантажировать их всех. Вы довели их до такого стресса… Кейсер готов был отдать вам все, Койпер готов был все принять из ваших рук, а Ритвелд думал только о картинах, воображал, что в них все зло и нужно выставить их напоказ, чтобы дух этот рассеялся… Глупости, конечно, но художники — странные люди.

— Глупости, — повторила Кристина, ухватившись за это слово, как за соломинку, — глупости, Тиль, глупости…

— Да? Вы встречались с Кейсером, вы были с ним в тот вечер, это вас он выгораживал, когда так и не дал мне адреса женщины, с которой провел время. А Койпер, готовый для вас на все, неожиданно понял, что шантажистка — вы. Может, узнал голос. Может, дошел методом дедукции — не такой он был дурак, чтобы не сложить два и два, а о вашей связи с Кейсером он знал, конечно. И на вернисаже он подошел к вам — вы сами сказали, и Ритвелд это видел, только не знал, о чем вы разговаривали. Он сказал: «Зачем вы так, Кристина?» А вы ответили: «О чем вы, Альберт?» И оба друг друга поняли.

— Глупости, — бормотала Кристина, не поднимая головы, — глупости…

— В тот вечер вы были с Кейсером и уговорили его пойти к Альберту выяснить, наконец, отношения. Препарат у вас был с собой — наверняка вы нашли его описание в Интернете, там сейчас чего только не найдешь, а вы журналистка, Интернет для вас — как знакомая улица… Препарат, передозировка которого приводит к инфаркту. Вы пришли вдвоем и вдвоем ушли. Вы дали Альберту проглотить три таблетки — может, он пожаловался на головную боль, а у вас с собой было… Может, эту боль вы сами ему и внушили — если вы умеете снимать боль, то можете ее и вызвать, верно? Когда Альберт умер… Для вас не составило труда уговорить Кейсера уйти — он был напуган до смерти. Я не спрашиваю, что вы ему сказали — в любом случае он готов выгораживать вас хоть перед самим Господом. Вы придумали историю с явлением Ритвелда, или это фантазия Кейсера — неважно, одним враньем больше, одним меньше…

— А Ритвелд сам себя убедил в том, что убийца — он, — закончил Манн. — Художник… Он живет в мире, который ни мне, ни вам понять не дано. Вы, как и я, не верите во все эти тонкие материи? Да, Кристина? Почему вы не смотрите мне в глаза?

— Глупости, — сказала Кристина. — Почему капсулы оказались в шкафчике у Христиана? Как мы с Питером вышли, если никто этого не слышал? Не сходится. Кто из вас больший фантазер — вы или Христиан? Кто из вас больше верит в свои фантазии?

— Для каждого из нас, — сказал Манн, — это не фантазии, а правда. Точнее — аксиома, потому что ни он, ни я не можем доказать, что все происходило так, как мы это видели, но мы оба знаем, что было так, и невозможно выбрать одну правду, одну аксиому.

— Эту свою правду вы сообщите старшему инспектору Мейдену? — с легкой иронией в голосе спросила Кристина и спрятала руки в карманы.

— Я еще не сошел с ума, — улыбнулся Манн, надеясь, что улыбка получилась не очень кривой и печальной. — Полиции нужны не аксиомы — символы веры, а надежно доказанные теоремы.

— Не провожайте меня, — сказала Кристина. — Я хотела — честно — пригласить вас к себе, поговорить о разных вещах… Но вы мне такого наговорили, что я просто… Не ожидала от вас, Тиль. Прощайте.

Она повернулась и пошла прочь — не к своей машине, припаркованной на противоположной стороне улицы, и не в сторону своего дома, а куда-то, где не было ни улиц, ни города, ни занимавшегося серого рассвета, она шла и постепенно исчезала, растворялась в ночи, так казалось Манну, смотревшему вслед, и если бы Кристина действительно растворилась, исчезла, будто ее и не было, Манн принял бы это как должное, но она всего лишь завернула за угол, и почему-то только тогда Манн услышал стук ее каблучков, разрезавший тишину ночи на две половинки — на до и после.

Стало холодно. Со стороны моря подул промозглый сырой ветер — возможно, он дул уже давно, но Манн только сейчас ощутил, как ветер вылетел на улицу из-за угла, за которым скрылась Кристина.

Его знобило, и он не понимал себя. Как можно жить, не понимая себя? До вчерашнего утра он был с собой в ладу. Он знал, в каком мире живет. Он не