Женщина была необыкновенно хороша собой. Ее внешность обладала той удивительной и редкой гармонией, которая возникает лишь при сочетании классических пропорций и духовного обаяния, превращающем красивое в прекрасное. И вот это свое чудесное творение природа решила уничтожить, причем весьма изощренным способом, поразив только мозг и совершенно не тронув ничего другого. Врачи боролись за ее жизнь как могли, но все было тщетно. Женщина умирала. Оставался единственный выход, чтобы выиграть время, — анабиоз. К нему и прибегли. Но на одной из стадий погружения в анабиоз неожиданно наступила смерть. Мозг извлекли для исследования, а поскольку родственников у женщины не было, тело должны были кремировать. Казалось, конец трагической истории, однако у нее было драматическое продолжение. Вега!

Представить невозможно, на что может пойти женщина во имя любви. Я уже говорил вам, что археолог была поразительно красива. И вот Веге пришла мысль одарить своего любимого, то есть стать для него такой, какой мечтала быть всегда, — самой красивой на свете. Вы, наверное, представляете, что было дальше. Да, да, она пошла на это. Такие операции в их институте и раньше успешно делали, но на животных. Конечно, были дебаты, противники операции, но она добилась своего. До сих пор не представляю, как можно на такое решиться. Вы скажете смелость ученого, дерзость экспериментатора? Нет, не в этом дело. Для Веги это был второй план. Отчаянная смелость любящей женщины? Да, фактор риска был немалый. Но я сейчас не об этом, я другого не могу понять.

— Чего же? — удивился я.

— Логики. Житейской логики. Как она могла пойти на эту подмену. Ведь он любил ее, понимаете, любил. Не другую, более красивую, а ее.

— Вы сами сказали, что во имя любви к нему. Все логично. Человеческое «Я» — это его мозг. Перенеси мозг в другое тело, и «Я» перенесется вместе с ним, помести мозг в стеклянную колбу и не дай ему умереть, и «Я» будет жить в этой колбе. В чем трагедия или драма? Вега осталась Вегой, только приняла другой, более совершенный, внешний вид. Мне кажется, что вообще за этим будущее, только в несколько иной форме. Осмысленный выбор своей внешности в зависимости от вкуса, необходимости, даже прихоти, если хотите, должен стать возможным и доступным для человека — венца природы. Но, простите, я отвлек вас. Эта история меня крайне заинтересовала. Так что же было дальше?

— Дальше? Операция прошла блестяще. Мозг Веги подключили к телу женщины-археолога. Затем применили методы ускоренного приживления и восстановления жизненных функций.

— Ну, а потом, что было потом? Они встретились?

— Да, встретились. Он прослышал кое-что про операцию и прибежал в институт. Сотрудники встретили его, как заговорщики, и с таинственными намеками, улыбочками, похлопываниями по плечу провели в пустой холл, попросив подождать. Вы можете представить его состояние в тот момент? Гнетущая неопределенность, эти идиотские улыбки и предчувствие непоправимого. Он ходил из угла в угол холла и ждал, вздрагивая от звуков шагов и шелеста дверей.

Она вошла незаметно. Легкой походкой приблизилась к нему сзади и закрыла ладонями глаза. Он резко, пожалуй, чересчур резко отнял ладони и обернулся. Перед ним стояла и радостно улыбалась незнакомая женщина.

Удивительно красивая, легкая, изящная, она вся струилась ему навстречу; каждой черточкой лица, изгибом тела излучала волнение, нетерпение, счастье.

— Здравствуй, милый. Ты не узнаешь меня? Это я, твоя Вега.

Ее руки обняли его за шею. Яркие губы, большие зеленые глаза приблизились вплотную.

И тут он понял все. А поняв, содрогнулся. Четко и обнаженно он увидел чудовищный обман, фальшь происходящего. Ему не нужна была эта женщина, не нужна ее красота, чужие глаза и губы.

«Где Вега, где моя Вега?» — мысленно спрашивал он. Все окружающее стало чужим, далеким. Звенящая пустота окружила его. Дыхание перехватывало судорожными рыданиями. Глаза стали безумными, а губы чуть слышно повторяли лишь одну' фразу: «Где моя Вега?»

Тут уже содрогнулась она, почувствовав и поняв непоправимость случившегося. Отчаянно пытаясь объяснить, она обняла его безвольно опущенную голову, прижала к себе и, обливаясь слезами, шептала, что сделала это во имя любви к нему, что она прежняя его Вега, только изменилась внешне. Она шептала подробности, которые могли знать только они двое. Она доказывала, убеждала.

Внезапно он отстранился, спокойно и отрешенно попросил: «Покажите мне ее». Вега зарыдала сильнее. Потом с безнадежной покорностью взяла его за руку и повела. Они шли длинными коридорами, залами. Шли как сомнамбулы, и встречные в испуге расступались перед ними. Вот она раскрыла одну дверь, вторую и, пропустив его вперед, осталась в пустом холодном шлюзе, не смея следовать дальше.

Перед ним на мраморном столе под стеклянным колпаком лежала Вега. Он медленно подошел к столу, жадно вглядываясь в любимое и родное лицо, хотел наклониться, чтобы поцеловать, но натолкнулся на холодное, равнодушное стекло. Вега была рядом, но недоступна, и это обостряло безнадежность и отчаяние. Сколько пробыли они там вместе? Бесконечно мало для прощания и бесконечно много для одиноко рыдающей в шлюзе Веги.

Вышел он уже внешне спокойным, собранным, принявшим решение. Твердо отстранив бросившуюся за ним Вегу, он почти бегом преодолел бесконечные коридоры и исчез за стеклянной дверью института. Больше его не видели.

Олсен замолчал и отвернулся к окну, вновь уйдя в свои мысли. Молчал и я, не то чтоб потрясенный — меня уже давно ничто не потрясало, — но немного удивленный и, как бы это сказать точнее, встревоженный, что ли.

— Так что же мы любим? — внезапно прервал затянувшееся молчание мой спутник. — Внешность? Внутренний мир? Или их сочетание? Почему, если бы несчастный случай, например, изменил внешность Веги, мой знакомый никогда не отказался бы от нее, а здесь так произошло? Объясните это противоречие.

Я впервые не знал, что ответить. Этот мир психологической неопределенности не был моим миром. Я привык к ясности и трезвой логике. Но ответить сакраментальной фразой «Чужая душа — потемки» сейчас уже не мог. В глубине моего мозга зародился и, видимо, развивался какой-то процесс, который беспокоил меня и не давал собраться с мыслями. Но отвечать было все же надо, и я промямлил:

— Видимо, для вашего приятеля все-таки определяющее значение имела внешность. Не так ли? Но, возможно, я ошибаюсь. — И неожиданно для себя брякнул: — Чужая душа — потемки.

Олсен взглянул на