– Ничего себе, – сказала Одри. – Тео порадуется.

Телевизоры включались в тот день по всему Чемптону – не только потому, что жители хотели посмотреть на главный дом, церковь и ректора, таких непохожих на себя на экране, но и из-за футбола. Вечером показывали финал Кубка лиги, «Арсенал» играл против «Лутона» – впрочем, мало кто из зрителей сомневался в исходе.

Норман Стейвли, чьи предки издавна занимались извозом, всю свою жизнь болел за «Арсенал», и потому, наскоро пообедав отбивной вместо говяжьей вырезки (из-за страшных новостей об убийстве Энтони и того, что Дот постоянно отвлекалась на телефонные звонки, все пошло наперекосяк), он включил Ай-ти-ви и уселся в свое любимое кресло с пультом в руке, половиной пинты пива и пепельницей рядом справа. Он задремал, пока журналисты обсуждали предстоящий матч (рисовый пудинг из консервов оказался снотворным не хуже «Могадона»), но, владея почти волшебным искусством просыпаться как раз когда надо, открыл глаза прямо перед началом игры.

Команды уже выстроились на поле. Норман сонно оценил состав «Лутона», пытаясь понять, есть ли чего опасаться, потом состав канониров: кто там сегодня особенно хорош? (О’Лири еще не восстановился и не играет, а как там Дэвис?) Из кухни доносился голос Дот, она разговаривала по телефону: «Думаю, к нам скоро придет полиция, у Портеусов уже брали показания и у Эчерчей, кажется, тоже, так что мы, наверное, следующие. Только надеюсь, в ближайшие пару часов они не придут. У Нормана футбол, тут не дай Бог им влезть…» Раздался свисток судьи, и Норман резко проснулся – даже больше, чем проснулся: сначала свой шанс упустил «Арсенал», потом «Лутон», после чего команда противника все же забила. «Ну мы-то вернулись часу в восьмом, не раньше. Я помогала Маргарет пересчитывать деньги, а Норман обходил дом, проверял, не спрятался ли кто под кроватью и не заблудился ли на чердаке. А Алекс – ты слышала про Алекса? Он поругался с Энтони, причем прямо при посетителях…» Норман закурил «Бенсон энд Хеджес». Ну же, канониры, соберитесь! Но игрокам «Арсенала» никак не удавалось пробить неожиданно плотную оборону «Лутона». «О да, а сестры Шерман сначала всё ворчали, что им приходится ходить по лестнице, а потом и вовсе испарились, когда надо было делать уборку. А кстати, Стэниланды, кажется, тоже не задерживались? А Ливерседжи? Нейтан-то постоянно где-то тут ошивается, а этот его дедушка кому хочешь глотку перережет…»

Норман встал и закрыл дверь кухни, на мгновение встретившись глазами с Дот. Как раз закончился первый тайм, и ему хотелось отвлечься на беседу футбольных комментаторов, а не слушать сплетни об убийстве, доносящиеся из кухни. Надо было сосредоточиться на футболе, а не на событиях прошлой ночи, передвижениях людей и мыслях о том, кто и где мог его видеть.

13

Церковь закрыли для прихожан, иначе и быть не могло – ведь теперь она стала местом преступления. С богословской-то точки зрения, подумал Дэниел, она становилась местом преступления каждое воскресенье, когда на алтаре преломлялось Тело и лилась Кровь Христова. Но сейчас было не время богословствовать. Перед Дэниелом стоял практический вопрос – требовалось срочно найти другой алтарь, не то его паства могла остаться без причастия. Бернард предложил совершить литургию в домовой капелле и тем самым решил проблему. Поскольку дом был старый, капелла в нем была большая – помещение в самом центре лабиринта зданий, построенных для многочисленных священнослужителей, которых веками нанимали де Флоресы. В конце XII века капеллу отделали в новом тогда готическом стиле, построили стрельчатые арки и красивый купол, но под каменными плитами покоились кости столетней давности. По мере того как семья разрасталась и ее членам требовались все более роскошные надгробия, их начали хоронить в специальной пристройке к приходской церкви. В располагавшем к большей воздержанности XVIII веке один из лордов де Флоресов, как истинный наследник эпохи Просвещения, построил еще одну домовую капеллу – простое помещение на первом этаже, обставленное в георгианском стиле, днем озаряемое светом из подъемных окон, а вечерами – свисавшей с потолка люстрой. Еще один де Флорес молился там со своим семейством и слугами, ибо, в отличие от многих своих предков и потомков, был крайне благочестив. Таким образом, старая капелла почти не использовалась, она стояла пустая, холодная и мрачная – лишь иногда в ней крестили детей, венчали тех де Флоресов, кто был попроще и поскромнее, и выставляли для прощания тела тех, кто был поизвестнее. Кроме того, там играли концерты, которые Дэниел и Энтони организовывали в рамках чемптонского Летнего фестиваля искусств (и однажды показали постановку «Убийства в соборе»[69] – настолько плохую, что Бернард заявил, что больше на такое не согласится).

Капелла оказалась недостаточно вместительной для необычайно многочисленной паствы, пришедшей на службу не только с духовными, но и с мирскими целями. Смерть Энтони и слухи о том, что эта смерть была насильственной, потрясли прихожан, и те, что похитрее, сообразив, что в капелле будет не протолкнуться, явились пораньше, чтобы занять место. Когда Дэниел готовил алтарь для совершения литургии, капелла уже была полна народа, и прихожане обступили стоящую впереди фамильную скамью, как пассажиры в переполненном поезде. Дэниел с облегчением обнаружил, что в чтении дня не было ничего грубого и натуралистичного: ни кровавых убийств, ни врагов, пораженных ослиной челюстью. В тот день читался отрывок с загадочными словами Иисуса – тот, где Он сказал ученикам: «Вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня, ибо Я иду к Отцу» [70]. А ученики ничего не понимали, ни о чем не могли догадаться. Полнейшая неясность, тщетность любых догадок – вот к чему должны быть готовы настоящие ученики Христовы, подумал Дэниел. В этот вечер он посвятил свою проповедь тому, как важно научиться жить в присутствии неразгаданной тайны и одновременно хранить в душе обетование. С тайной сосуществовать проще, помнить об обетовании куда сложнее. Он ничего не сказал о смерти Энтони, о том, как обнаружил его тело, но помолился об упокоении его души в селениях праведных,