— Значит, ты рекомендуешь помалкивать об ошибке?

Бурцев остро глянул на меня из-под полуприкрытых век:

— Э, нет, дружище, так не пойдет. Я тебе обрисовываю обстановку, а выводы ты уж делай сам... Не замечал, Дим Димыч, как шеф бывает доволен, когда обнаруживает ошибки других? Неизвестно, какими будем мы в его возрасте, но сия маленькая слабость присуща ему в большом объеме... Но и это не все. Своей радостью Бундулис спешит поделиться с вышестоящими: чтоб те тоже знали — есть еще порох в пороховницах, рано намекать на пенсионные годы. Ты думаешь, начальству райотдела неизвестно, какого маху дал Агеев, не проверив времени окончания телепередачи? Будь уверен — Бундулис не преминул похвастать своей проницательностью. И что же дальше? Заявляется правдолюбец Агеев и сообщает пренеприятное известие: шеф, вы малость оплошали. Скажет тебе Бундулис «спасибо» после этого? Я лично сильно сомневаюсь!..

— Значит, ты советуешь деликатно промолчать?

Бурцев всмотрелся в мое непроницаемое лицо и, видимо, углядел в нем нечто для себя не очень приятное.

— Твой сарказм, Дим Димыч, по меньшей мере неуместен. Я вижу, тебе не терпится протрубить всем, всем, каким дальновидным молодчагой оказался ты и каким недотепой — твой начальник. Ты уже бьешь копытом и нетерпеливо грызешь удила. Что ж, скачи, режь правду-матку. Непонятно только, во имя чего ты это делаешь?

— Так-таки непонятно?

— Так-таки. Существует понятие — «ложь во спасение». Неизлечимо больным врачи не говорят правды, чтобы не лишать надежды до последней минуты. От тебя даже не требуется милосердной лжи. От тебя требуется милосердное умолчание.

— Значит, ты все-таки рекомендуешь? — с невинным видом уточняю я.

Бурцев устало вздохнул:

— Брось, Димка, дурочку валять! Ошибка Бундулиса ничего не меняет, и незачем тебе растравлять его самолюбие.

Я начинаю злиться:

— Как это не меняет? Валет вышел из дома в пол-одиннадцатого, значит, он может быть причастен к нападению на таксиста.

— Но ты же сам говорил, что два преступления в течение часа...

— Я ставил себя на место преступника, этот прием себя не оправдал. «Преступление всегда патология, — говорил некто Бурцев, — обычная житейская логика здесь не проходит».

— Но ты согласен, что организация Валетом кражи шерсти почти доказана?

— Не знаю, не знаю. Сперва надо найти эту шерсть...

Кажется, я нащупал истинный мотив бурцевского красноречия. Его беспокоит, что шаткое обвинение Валета в краже шерсти рухнет совсем, если будет доказано нападение на таксиста.

В голосе Бурцева появились отеческие нотки.

— Пойми, Дима, для твоей же пользы стараюсь. Чтоб не пригнул тебя к земле зряшный начальнический гнев и пустые придирки. Чтоб не отвлекался ты от главного на мелкое и суетное... Не торопись, пожалей старика... Скажешь об его ошибке как-нибудь потом... при случае... вскользь... мимоходом. Не зли ты его, он и так ходит туча-тучей...

Ага, вот и второй мотив. Расследование кражи шерсти топчется на месте, не выявлен предполагаемый третий участник, не найдено похищенное. Бурцев боится новых взбучек и не хочет понапрасну гневить начальство. Что ж, по-человечески его можно понять. И чего, в самом деле, я пойду к Бундулису не зван, не прошен. Еще подумает, что злорадствую. Скажет: ну, ладно, мог быть Валет на Рандавас, но где доказательства, что был? — Нетути! По-прежнему скудны и недостоверны ваши факты, Дим Димыч, ищите новые...

А не сходить ли мне снова в больницу? Покажу таксисту снимок Дьякова, опознает ли его среди троих? С этой версией надо разобраться до конца, чтобы сосредоточить все силы на парне, сбрившем баки...

И вот я снова в отделении реанимации. За прошедшие дни я несколько раз справлялся о Носкове. Иногда отвечал Сеглиньш, иногда — медсестра: «Без изменений... положение тяжелое... надежды не теряем...» В каком состоянии таксист сейчас? Смогу ли я с ним разговаривать? Нужно тщательно продумать вопросы, на которые я хочу получить ответ, чтоб не вышло, как в прошлый раз.

Сеглиньш встречает меня как доброго знакомого и потому особенно не церемонится: кивком головы предлагает обождать и тут же убегает. Видимо, в отделении произошло нечто чрезвычайное: в кабинет то и дело заходят врачи и медсестры, тихо о чем-то совещаются, куда-то звонят. До меня доносятся отрывистые фразы: «Пульс не прощупывается... давление упало... срочно требуется переливание...»

Сеглиньш возвращается через десять минут, усаживается рядом. Он радостно возбужден, даже мурлычет что-то вполголоса — видимо, опасность, грозившая больному, миновала не без его участия.

— Ну, инспектор, рассказывайте! Как успехи? Поймали того негодяя?

— Доктор, мне нужно еще раз поговорить с таксистом.

— Ис-клю-че-но! Ка-те-го-ри-чес-ки!

— Неужели ему так плохо?

— Напротив, ему гораздо лучше. Но именно поэтому я вас не пущу! Сегодня ему лучше, а что будет завтра, мы не знаем. Он все еще на грани... И я не хочу, чтобы ваше посещение нарушило достигнутое с таким трудом равновесие. Спрашивайте меня, я готов ответить на все ваши вопросы.

Странно, ведь он не намного старше меня, а я безропотно принимаю от него горькие пилюли. Тяжкий груз ответственности за жизнь человеческую... Он взрослит, он на многое дает право.

— Позавчера, когда я вам звонил, вы ответили, что Носков без памяти, бредит. Я хотел бы знать, о чем говорил потерпевший в бреду. Знаете — поток сознания, расторможенная подкорка... Меня, в частности, интересует, повторял ли он имя преступника, или называл другое?

Сеглиньш задумчиво потирает переносицу.

— В бреду он все время звал мать... жену... Алла, кажется... совершенно четко называл имя Валера... Кроме того, были бессвязные выкрики: плащ, кровь, якорь, милиция...

— Постойте, он кричал — «якорь»?

— Да. Вам это что-нибудь дает?

— Пока не знаю, нам дорога каждая дополнительная деталь. Кто-либо, кроме родных, справлялся о его здоровье?

— Звонков очень много, звонят каждый день. Учителя из школы, где он учился, товарищи из таксопарка... Правда, один звонок мне показался несколько странным...

— Ну, ну, доктор!

В звучном баритоне врача появляются недоуменные нотки.

— Понимаете, все спрашивают: как состояние Михаила Носкова, Миши?.. И вдруг: «Будет ли жить таксист Еремин?» Разве у него есть еще одна фамилия?

— Кто звонил?

— Голос женский, с такой, знаете, жеманцей: «Скажите, пожалуйста, будет ли жить таксист Еремин?» Я даже не сразу понял, о ком речь. Переспросил: «Вы имеете в виду Мишу?»