– Спасибо за приглашение, – поблагодарила Алис, стараясь держаться спокойно и со всем возможным достоинством. – Разумеется, я буду. А сейчас, с вашего позволения, попрощаюсь.

– Конечно же. Уже поздно, мы все устали, – с готовностью подхватила Жанна. В ее голосе звучало явное облегчение. – Доброй ночи.

– Доброй ночи.

– Я тебя провожу, – буркнул Марк. – Надо поговорить с Эвой.

Он направился к двери, решительно взяв Алис за руку. И она, стараясь не хромать, а идти с достоинством, даже спиной чувствовала, как внимательно Жанна смотрит им вслед.

* * *

– Возьмите еще бриошь, инспектор, не стесняйтесь, – проворковала Эва, придвигая ему свежую выпечку. – Вы, молодые люди, слишком часто пренебрегаете завтраком!

Это было странно. И хорошо. Завтракать вместе с Алис под присмотром мадам Дюпон, которая старательно изображала из себя не то бабушку, не то дуэнью, впрочем, всегда готовую отвернуться и не слишком уж внимательно следить, чем там занимается ее подопечная. Да, это было странно и хорошо – проснуться с Алис под одной крышей. Теперь, когда… когда они… встречались?

Вчера вечером старуха, на его удивление, отреагировала на просьбу временно пожить у нее совершенно спокойно. Чего нельзя было сказать об Алис, которая с изумлением смотрела на него, пока он излагал Эве свои соображения. Но с Алис Марк решил объясниться позже. Наконец рассказать о том, что произошло в Париже. Теперь он сможет, он знал. И дело было не только в том, что в одном доме с дядей, матерью и Анри он бы точно задохнулся. Идея остаться с Алис вертелась в голове с того момента, как он увидел чертову фату. Да, так просто спокойнее. Быть с ней рядом постоянно, знать, что он может ее защитить. Или хотя бы попытается…

Выслушав все условия Эвы: курить только во дворе, поскольку в доме много антикварного текстиля; не повышать голос в присутствии Ребельона, чтобы не нервировать собаку; тщательнее вписываться в пространство, чтобы не сбить с полок ценный фарфор; не докучать девочке и вообще соблюдать правила приличия (что было сказано с нажимом и слишком ясным намеком), – Марк наконец оставил изумленную Алис и отправился домой за вещами.

Там его, разумеется, ждало продолжение парламентской речи (больше напоминающей проповедь), начатой матерью на кухне. Жанна чуть ли не с порога заявила, что тащить в постель подчиненную – это по меньшей мере безответственно, а уж пытаться воспользоваться уязвимостью девушки с непростой судьбой – и вовсе аморально.

На изумленный вопрос, откуда ей известно про «непростую судьбу» (от удивления Марк даже не успел как следует разозлиться), мать совершенно невозмутимо призналась, что уже навела справки и поговорила с Жаном. Так что от матери Марк сбежал, поспешно собрав только самое необходимое.

Позже, уже ночью в доме у Эвы, он долго ворочался на непривычно узком и тесном диване в гостиной, пытаясь выкинуть из головы эти слова матери. Пользовался ли он уязвимостью Алис? Ее страхами, ее одиночеством? Снова полагаясь на свое чутье, пребывая в полной уверенности, что знает, чего она хочет и как для нее лучше? Навязывал ли ей свою волю под видом внимания к ее чувствам? Приманил ли ее на эту иллюзию безопасности, созданной только для нее? Алис так легко ему доверилась, так легко поддалась, только вот чем это для нее было – спасением или… ловушкой?

Он не желал вглядываться в себя, потому что боялся увидеть тьму там, где хотелось видеть только свет и благородство. Тьму, которая помешает и дальше играть роль хорошего Марка, наслаждаться звучанием в унисон и держать зверя на цепи.

«Черт, хватит. Хватит раздувать все до вселенских масштабов, хватит думать о своем трагическом образе. Это смешно. Ну да, все как обычно, Марк Деккер выходит на подмостки читать монолог Гамлета. Быть или быть? Весь мир театр! Сто тысяч братьев! Черт, не сто, а сорок. И тут преувеличил».

Он усмехнулся про себя. Или в монастырь, или замуж за дурака, куда же без крайностей, в самом деле.

И все же… И все же он не был только хорошим Марком. Только героем, который спасает девушку. Пока получалось справляться с чудовищем и держать его на цепи, но что будет делать этот зверь, когда Алис придется уехать? Когда ей надо будет вернуться к своей настоящей работе, к своей привычной жизни. Это произойдет рано или поздно. И что тогда? Что он сделает с ней? Монстр не сможет ее отпустить. Один раз выпущенные демоны уже не вернутся обратно в свое заточение. Марк уже в полусне с ужасом представлял себя Ксавье Мореллем, падающим во тьму: сделать ей ребенка, манипулировать чувством вины, сойти с ума от ревности и убежать в лес, откуда уже не будет выхода в мир нормальных людей. И там во тьме наконец отпустить себя: он же безумен, а значит, можно, можно сжать ее шею, наконец почувствовать под пальцами теплую нежную кожу… сильнее… сильнее…

Нет! Нет, нет!

Марк вскочил, открыл окно. Глубоко вдохнул холодный и сырой ночной воздух, потом вернулся в постель.

Он лежал в тишине, в этом чужом запахе, в неудобной постели; мысли толпились в голове, наскакивали друг на друга: расследование, Алис, поминки, не забыть подписать… И вдруг понял, что в доме не просто тихо. Исчезли вообще все звуки: не было уже ни тиканья старых часов, ни скрипа деревьев или шума ветера за окном. Ничего. Оглушительная тишина. Марк ничего не слышал. Он вскочил и кинулся в комнату Алис. Рассказать ей, что вылечился. Наконец-то. Он нормальный. Такой же, как все, он больше не монстр. Инструмент в голове выключили, а значит… Марк огляделся, не понимая, где он. Спустился вниз по лестнице – в холл, залитый вечерним светом. Чужой дом. Странные абстрактные картины на стенах. Красные бархатные портьеры. Где-то он это видел, где-то… здесь должно быть кресло. Да. И в кресле сидела мать с журналом в руках.

– Как ты? – спросила она, поднимаясь. – Марк? Как все прошло?

Марк вздрогнул и… проснулся. Уже было светло, и дом Эвы полнился звуками. Прямо у его двери почесался и громко зевнул Ребельон. Скрипнула половица. Что-то звякнуло. За стеной на кухне загудела электрическая кофемолка и запахло кофе.

Марк приподнялся, потянулся к лежащим на стуле часам. Да, пора вставать.

Как ни странно, за завтраком