– Какие кражи?

– С прошлого года стали лихие люди в церкви забираться по ночам. Иконы не трогали. Только оклады сдирали. Ну и привесы забирали.

Яблочков усмехнулся: «охотнику» иконы были не нужны. Оклады и привесы он сдавал ювелиру Змеевскому – тот металлы переплавлял, а камушки из колечек и перстней вставлял в новые украшения. Как же хорошо задумано!

– А в моем храме, кроме рублевского «Рождества», и другие чудотворные иконы имелись, – продолжал рассказывать священник.

– Богоматерь «Знамение», «Битва Новгородцев с суздальцами», «Обрезание Господне и целитель Пантелеймон, – перечислил Арсений Иванович.

– Их тоже нашли?

Яблочков помотал головой:

– Пока нет.

– Господь милостив. И они вернутся. Ну так вот. Чтобы обезопасить храм от похитителей, я, помолившись у рождественской иконы, испросил у неё разрешение продать в Новгороде один из привесов – массивный золотой перстень – и нанял на вырученные деньги сторожа. Вечером я запирал его внутри храма. Увы, не знал, что сторож тайком от меня проносил каждый день бутылку самогона. Из-за пьянства он и не смог оказать должного сопротивления, когда воры забрались. Успел лишь свистнуть. Но свист этот грабителей напугал. Оглушив сторожа ударом по голове, они не рискнули задерживаться в храме, чтобы содрать по своему обыкновению ризы. Просто схватили иконы и убежали.

– А сторож?

– Сторож выжил. Но грабителей он не видал. Даже не смог ответить мне, сколько их было. Я сам выяснил.

– Каким образом?

– Разбойники прискакали на лошадях и привязали их к ограде. А лошадь, где стоит, там дела свои и делает. Двое их было, двое! Что ж, доставайте икону, надо повесить её на место.

– Икона в Петербурге. Вам придется поехать со мной, отец….

– … Вениамин. А вас как звать величать?

– Арсением.

Новосёлов был в палате самым безнадежным больным.

– Меня лучше покорми, – сказал Евдокии его сосед. – А то я шибко голодный. Твоего-то, корми-не корми, все одно помрёт. Тока лишний раз обделается.

Палата дружно захохотала. Дежурившие агенты сыскной – Матузов и Голомысов – веселье поддержали. Евдокия от обиды вжала голову в плечи:

– Рано вы моего Серёжку хороните. Вот увидите, выживет всем назло.

Она достала из корзины бутылку пива:

– Демьян, откупорь, пожалуйста, – попросила она Корытова.

– Повезло идиоту, – громко пробурчал сосед Новоселова. – Пивом будут поить. …

– Каким ещё пивом? – раздался голос Бредие, который зашел с обходом. – Кто позволил?

– Я думала, можно, – призналась Евдокия.

– Что ты, милая! Алкоголь – яд. Вот если в твоего ребенка влить рюмку водки, он сразу помрёт, не так ли? А твой муж теперь столь же беспомощный ребенок…

Демьян, успевший откупорить бутылку, стоял в полном недоумении: что же теперь ему с ней делать?

– Доктор, а мне пиво можно? – спросил все тот же сосед.

– После прободения желудка? Конечно, нет.

– А мне? А мне? – раздались возгласы больных.

– Никому нельзя. Только абсолютно здоровым, – и Бредие указал на агентов сыскной, сидевших на табуретках около кровати Новоселова.

– Давай сюда, Демьян, – протянул руку Голомысов.

– Прыткий ты какой, – ответил ему Корытов. – Я тоже здоров как бык. Значит, мне тоже пиво можно. Страсть как его люблю.

– Оставь, – попросили хором Голомысов с Матузовым

– Не боись, разделим на троих.

И Демьян, залихватски подняв бутылку, сделал глоток, тут же его выплюнул и рухнул на пол.

Следом за «ледоколами», в столицу приезжали самоеды. Малорослые, коренастые, черноволосые, с выдающимися скулами, плоскими носами и узкими вкось прорезанными глазами, они до самой Масленицы развлекали публику катанием на оленьих упряжках по Островам и льду Невы. Жилье самоеды не снимали – спали на улице в любой мороз. И даже водку, любимейшее их лакомство, употребляли в виде ледяных кусочков, которые рассасывали во рту.

В начале первого к лавке Шнипера подкатили самоеды на шести упряжках. Тут-то их и задержали агенты сыскной во главе с чиновником для поручения титулярным советником Назарьевым. Через полчаса самоеды были доставлены на Большую Морскую, куда вскоре приехал и сам пострадавший – статский советник Миллер.

– Боже мой, боже мой, – вскричал он, увидев самоедов и часы с Нимфой, – вы его нашли. Какое счастье.

И Миллер бросился на шею одного из дикарей. Тот, видимо, тоже узнав статского советника, принялся что-то лопотать ему на родном языке. Один из самоедов принялся переводить:

– Первую Луну тик-тик карошо, вторую – тоже карошо. А третью Луну не карошо, нет тик-тик. Ня Нуму молиться – нет тик-тик. Ня тадебциям молиться – нет тик-тик. Ня Самдабава делать – нет тик-тик.

– Вы понимаете, что он говорит? – спросил у Миллера Крутилин.

– Конечно, понимаю. Первые три месяца часы ходили исправно, а потом сломались. И тогда самоед…

– Его зовут Ня? – высказал предположение Крутилин.

– Нет, ня по-ихнему человек. Тогда самоед стал молиться: сперва Богу Нуму, потом различным духам, а затем принес в жертву оленя. Но часы так и не пошли. Пришлось ему везти их обратно.

– Надеть на него ручные кандалы, – распорядился Крутилин.

Миллер закричал:

– Нет! За что?

– Как за что? Он ваши часы украл.

Миллер замялся:

– Дело в том, надворный советник, что … что он их не крал.

– Что?

– Мы с ним обменялись на этот дивный нож, – статский советник достал из кармана перочинный нож с рукояткой из рога оленя.

Самоед, увидев свой ножик, что-то радостно замычал.

– Но видимо, я ещё плохо знаю их язык, – признался Миллер, – и не смог ему объяснить, что хочу его зарисовать. И пока искал карандаши, он ушел.

– Тогда зачем заявили, что часы украдены? – Крутилин был возмущен до крайности. И если бы не высокий чин Миллера, с удовольствием бы на него наорал.

– Как зачем? Разве стали бы вы искать моего самоеда? А он редкостный экземпляр. Из очень воинственного племени карачаев, которые живут грабежом и поэтому катать публику на оленях в Петербург не ездят. А этот вот приехал. Я просто обязан был его зарисовать для нашей коллекции. Ну не снаряжать же экспедицию с этой целью.

– Вы обманули начальника сыскной полиции, господин статский советник.

– Исключительно ради науки.