Кэт явно чем-то взволнована. Она стоит передо мной и нервно теребит руки, не зная, что делать дальше. Я прихожу ей на помощь, не испытывая желания заставлять ее проходить через эти мучения. Вижу, что ей тяжело и просто стоять сейчас передо мной, не говоря уже о том, чтобы произнести эти слова вслух. «Я спала с вашим мужем. Он любил меня, а не вас».

– Я уже знаю про вас с Ником, – говорю я, прежде чем она успевает что-либо сказать. В тот день в парке Кэт хотела сказать мне еще что-то, но я не смогла бы этого вынести. Но я и так знаю, что она хотела сказать. Она хотела признаться в адюльтере, сообщить мне, что спала с Ником.

– Что вы знаете? – умоляюще отзывается Кэт; морщинки у нее на лице становятся глубже, глаза расширяются. Она засовывает руки в карманы, а потом вытаскивает их обратно. Скрещивает ноги в лодыжках, складывает руки на груди.

– Он собирался бросить меня, – говорю я, и хотя никто не говорил мне об этом, я все равно знаю, что это так. – Ради вас.

Пытаюсь делать вид, будто это и не особо-то меня волнует. Стараюсь не позволить своим эмоциям взять надо мною верх. Мне нужно много с чем смириться, начиная со смерти Ника и заканчивая его предательством и многим другим. Я уже поговорила с Джен в его клинике, и она рассказала мне правду о Конноре – о том, что его уже давно уволили, – и тогда поняла, что остается лишь одно: продать практику. Это была практика Ника, а не моя. Без него это уже отрезанный ломоть.

Джен также объяснила мне, кто такая Мелинда Грей.

– Просто пациентка, – ответила она, когда я спросила.

Лишь потом, разбирая его документы и пытаясь забыть о его прошлом с Кэт, я обнаружила жалобу от Мелинды Грей – жалобу на врачебную халатность. И тогда все поняла.

– О Клара… – произносит Кэт, и ее голубые глаза наполняются слезами. Это признание – это ее способ признать свою вину. «Я сделала это, я виновна», – говорят ее глаза. Она подступает ко мне и берет меня за руки. – Я любила его.

Мне приходит в голову, что, наверное, предполагается, что я должна обнять ее, прижать к себе, сказать, что я очень сожалею о ее потере. Что надо собрать все эти увядшие цветы в прихожей и отдать их ей. Это ведь Кэт понесла тяжелую утрату, а не я.

– Я любила его, – повторяет она на случай, если в первый раз я этого не расслышала. Хочет убедиться, что я поняла.

Молчание, которое следует за этим, кажется бесконечным. И как будто оно так и будет продолжаться – как будто мы с Кэт так и будем целую вечность стоять в прихожей и это неловкое признание застынет во времени.

– Я любила его, – повторяет она в третий раз, проглатывая слова. Слезы градом катятся из ее глаз, настоящая Ниагара из слез. – Я любила его, но он не любил меня. Он любил вас. Он любил вас, Клара. Не меня.

И затем она все объясняет.

* * *

Мы уже собираемся выходить из дома, когда звонит домашний телефон.

– Алло, – отвечаю я, глядя, как Мейси, склонившись над детской коляской Феликса, играет с ним в «ку-ку». Она прикрывает глаза своими пухлыми ручонками и нараспев спрашивает: «И куда же подевалась Мейси? Где Мейси?» – а потом убирает руки и кричит: «Ку-ку!» И Феликс каждый раз вздрагивает, широко раскрыв глаза и пинаясь крошечными ножками в темно-синих носочках. Он еще не умеет смеяться – хотя рассмеялся бы, если б мог, – поэтому губы у него растягиваются в беззубой улыбке, а пальчики случайно вцепляются в мизинец Мейси.

– Смотри, мам! – восклицает она, широко улыбаясь. – Феликс держит меня за руку!

«Ну да», – отзываюсь в ответ одними губами, когда слышу в трубке мужской голос.

– Мистер Солберг дома? – спрашивает незнакомый мужчина, и я чувствую жалящий укол в груди, гадая, настанет ли когда-нибудь время, когда сердце у меня не разорвется, когда кто-нибудь позвонит и спросит Ника.

– Нет, – отвечаю я, выходя в соседнюю комнату, чтобы точно объяснить, где сейчас Ник, но так, чтобы Мейси этого не услышала. Потом я ей все расскажу. Скоро.

– Вон оно что… – отзывается мужчина, после чего объясняет, что оставлял сообщения на мобильном телефоне Ника, которые я еще не прослушала. После того как я получила нужную мне информацию, батарея опять разрядилась. Так что я не слышала никаких входящих звонков.

– Я звоню из ювелирного магазина «Марк Темз Джевелерз», – говорит он. – По поводу цепочки с подвеской, которую купил ваш муж.

И меня сразу же передергивает, когда я вспоминаю про подвеску, которую он якобы купил для Кэт. Вот только, по собственному признанию Кэт, Ник ее не любил. Он любил меня.

– Ее можно забрать, – говорит мне мужчина, и на этом мой следующий вопрос – зачем Нику покупать Кэт подвеску, если он не любил ее, – отпадает сам собой.

Подвеска все еще там. В магазине. Он не подарил ее Кэт.

– Сейчас буду, – говорю я, после чего поспешно сажаю детей в машину и отправляюсь к ювелиру. Вообще-то мы собирались поехать на кладбище, но кладбище пока что может подождать. Звоню отцу и предупреждаю его, что мы опаздываем.

Ювелирный магазин делит парковку с продуктовым магазином. Ставлю машину и несу Феликса внутрь, Мейси плетется следом.

– Я Клара Солберг, – говорю я.

Седой мужчина за стеклянным прилавком достает из-под кассы футляр для драгоценностей и вкладывает его мне в руку.

– Сколько я должна? – спрашиваю я, но он говорит, что заказ уже оплачен – естественно, оплачен, я ведь видела квитанцию.

Скептически смотрю на этот футляр, неуверенная, что готова увидеть то, что ждет меня внутри. Я бы предпочла убрать его в сумочку, чтобы открыть дома наедине с бокалом вина – на всякий случай, – только вот этот седовласый мужчина смотрит мне в глаза, многозначительно улыбаясь, как будто ему не терпится заглянуть внутрь еще больше, чем мне.

– Не хотите открыть? – спрашивает он, и Мейси повторяет как попугай:

– Открывай, мам! Открывай!

Так и поступаю – набравшись смелости, медленно поднимаю крышку футляра. Внутри лежит серебряная цепочка, к которой прикреплены два брелока в форме сердечек, один для Мейси, другой для Феликса – их имена выгравированы на них игривым курсивным шрифтом.

Из моих легких уходит весь кислород. Ноги подгибаются в коленях, угрожая окончательно подкоситься.

Мне уже доводилось видеть эту цепочку.

На глаза