— Уж я-то пригляжу, — кивнул Степаныч.

— Всё, иди работай.

Румянцев вышел из кабинета в тяжёлых думах.

* * *

Я убрал бумаги со стола в сейф, взял папку, сложил туда направление на полиграф, посмотрел на часы: пора выезжать. Хотел зайти в кабинет к Степанычу, чтобы предупредить, что меня сегодня уже не будет. Но тут он сам к нам завалился.

— Фомин, ты куда это собрался? — вскинул он бровь на меня.

— Да вот, на полиграф надо смотаться.

— Так там же очередь на месяц или два вперед. Ты уже, что ли, тестирование проходишь?

— Ну да.

Степаныч глянул на Эльдара и Игоря, моих соседей по кабинету:

— Идите, хлопцы, покурите.

— Так мы же не курим, Владимир Степанович.

— Идите покурите, я сказал, — понастойчивее повторил он.

Те с понурым видом и вздохами, будто их на тридцатиградусный мороз выгнали, вышли из кабинета. Когда дверь закрылась, Степаныч задумчиво проговорил, сам вдруг закуривая сигарету:

— А ты сам-то хочешь стать старшим опером?

— Скажу честно, — ответил я. — Не рвусь пока. Дел по горло. Но Еремеев сказал писать рапорт и срочно ехать на полиграф. Ну… Не вижу смысла отказывать новому начальнику.

Я внимательно посмотрел на него.

— Что-то вы, Владимир Степанович, не в своей тарелке будто.

— А ты не знаешь? — буркнул он.

— А-а, — усмехнулся я. — Еремеев сказал, что я мечу на ваше место, да?

— А ты откуда слышал? — вспыхнул Степаныч.

— Мне он сказал почти то же самое, но только про вас, — улыбнулся я. — Что Акела промахнулся, что хватка у вас не та, что продлевать или не продлевать срок службы — он ещё думает. Предельный возраст и всё такое.

Степаныч тяжело выдохнул.

— Так и сказал? — проговорил он.

— Слово даю.

— Вот чёрт… тьфу ты, блин, — выдохнул Румянцев. — А я уж было подумал на тебя. Поверил.

— Ну как же так, Владимир Степанович, — улыбнулся я. — Вы же с моим отцом работали. И такое про меня подумали?

— Извини, Фомин, — потупил он взгляд. — Тот ещё интриган наш новый подполковничек.

— Не просто так он здесь, — высказался я осторожно, но и не так чтобы вскользь.

— Ну, — скривился Степаныч. — Он же мне прямо сказал: за Фоминым, мол, надо приглядывать.

Я усмехнулся.

— Кто бы сомневался. Вот только зачем ему всё это?

— А хрен его знает, — пожал плечами Румянцев.

— Ну, тогда мы будем за ним оба приглядывать.

— Ну да… — протянул Степаныч. — Что за игру он затеял, этот Валентин Валерьевич? Его амбиции явно выходят за рамки нашего ОВД. Мало ему здесь разбега. Для чего его вообще сюда посадили? Слишком быстро всё-таки его сюда перевели после Верёвкина.

— Я тут кое-над чем работаю, — сказал я. — Если у меня будут доказательства, я вам всё расскажу.

Румянцев вынул сигарету изо рта, опустил руку с дымящимся окурком и воззрился на меня.

— Что за загадки, Фомин?

— Пока не могу сказать, — твёрдо произнёс.

— Говори, я твой начальник.

— Нет.

— Да что такое! Я сказал — говори.

Голос Румянцев, конечно, не повышал, но настаивал как мог.

— Не могу пока.

— Блин… — фыркнул он. — Упрямый ты, как твой батя.

— Наверное, — кивнул я.

— В смысле, наверное? Уж я точно знаю.

— Со мной он никогда упрямым не был, — улыбнулся я, хоть разговор у нас со Степанычем и был серьёзный. — Но обещаю: как только будут доказательства, всё расскажу. Мне понадобится помощь.

— И что-то мне подсказывает, — задумчиво сказал Степаныч, — что это всё связано с нашим новым начальником.

— Вероятно. Скорее всего.

Я направился к двери.

— Ладно, поехал я на полиграф. Пусть Еремеев думает, что всё идёт по его плану.

Начальник снова тяжко вздохнул.

— Давай, удачи, — сказал Степаныч. — Только смотри… не говори, что пьяным за рулём ездил. И что травку курил. Всё это потом против тебя обернут.

— Да я ж не дурак, — отмахнулся я. — И потом… Не ездил я пьяным за рулём. И травку не курил.

— А, ну молодец, — закивал Степаныч. — А то много новобранцев на этом сыпется.

* * *

Я сидел в кабинете у полиграфолога. Это была женщина средних лет, с острыми чертами лица и таким же острым носом, больше похожая на персонажа из злой сказки. Улыбка у неё была едкая, цепкая, и при этом она буквально сканировала меня взглядом без всякого прибора.

Она методично подключала датчики: на грудь — для считывания дыхания, на руку — ловить пульс, на пальцы — регистрировать потоотделение. Я устроился в кресле, которое подозрительно напоминало электрический стул. Само оно было деревянным, но обито кожей. Не хватало только обруча на голову, и параллель с картиной казни была бы полной.

Полиграфолог подключилась к ноутбуку.

— Сейчас, Егор Николаевич, мы откалибруем систему под вас.

Я мысленно обратился к напарнице:

— Иби, объясни пока, как калибруется полиграф.

— Сейчас она попросит тебя заведомо солгать, — ответила Иби. — Полиграф зафиксирует реакцию и введёт её как параметр лжи. Потом попросит сказать правду и, соответственно, зафиксирует параметр правды. У каждого человека физиологические реакции разные — дыхание, пульс, потоотделение. Потому это и нужно, создать индивидуальные точки отсчета.

— Тогда будем калибровать по-умному, — мысленно сказал я. — Нужно просто увеличить диапазон — правда-ложь, ведь так?

— Да, — ответила Иби. — Когда тебя попросят солгать, специально подумай о чём-нибудь плохом. Реакция будет сильнее, пик выше, и калибровка уйдёт вверх.

— Так, так, так… — постучала тем временем полированными ноготочками по столу полиграфолог.

Она посмотрела на экран, а затем на меня.

— Егор Николаевич, сейчас я задам вопрос, а вы сознательно скажете заведомую ложь. Например, я спрошу: вас зовут Иванов Иван Иванович, а вы ответите «да».

Она щёлкнула мышкой.

— Итак, вас зовут Иванов Иван Иванович?

— Да, — сказал я.

И в этот момент я специально подумал о том, что теперь мне придётся решать ещё и вопрос с нашим новым начальником — Еремеевым.

Теперь я был уже точно уверен: Еремеева