Юля нехотя побрела к брошенным игрушкам. Попинала их ногой — сначала осторожно, потом сильнее, будто выплёскивая обиду. Потом подошла к полке с книжками. Пальцы скользнули по корешкам: сказки, раскраски, учебник для будущих первоклассников.

— Ма-а-ам, почитаешь мне книжку? Ну пожалуйста-а-а, — снова заканючила она, обернувшись, и в её голосе уже звучали слёзы.

Евгения резко выпрямилась. Внутри что-то оборвалось — раздражение, усталость, страх — всё смешалось в один горячий клубок.

— Ты не видишь, я работаю! Что ты как маленькая? Уже в школу осенью пойдёшь, а всё как в детском саду! Садись, пиши буквы, — выпалила она, не глядя на дочь.

Юля притихла. Её глаза, ещё секунду назад полные мольбы, теперь наполнились растерянностью. Она молча развернулась и побрела в уголок с маленьким столиком, где лежали прописи и карандаши. Села, взяла ручку, но не начала писать — просто смотрела на бумагу, будто пытаясь понять, что делать дальше.

Евгения закрыла лицо ладонями. В ушах всё ещё звучал этот тоненький, дрожащий голос: «Ну пожалуйста…»

И тут навалилось. Стыд. Острая, колющая вина, от которой перехватило дыхание. Она знала, что Юля не виновата. Что это не она — капризная и назойливая, а Евгения — измученная, загнанная в угол собственными страхами и ответственностью.

Она опустила руки, посмотрела на дочь. Та сидела, ссутулившись, сгорбившись над столом, и даже издалека было видно, как дрожит её плечо.

— Юлечка… — тихо позвала она, вставая.

Но дочь не обернулась. Только крепче сжала ручку, будто это был единственный якорь в мире, где мама вдруг стала чужой.

* * *

Евгения сидела за монитором, погружённая в череду графиков и сводок. Экран мерцал бледно-голубым светом, выхватывая из полумрака её усталое лицо. В углу стола тускло светился индикатор системы жизнеобеспечения — ритмичное мигание, привычное, как биение сердца.

Вдруг резкий, почти болезненный звонок внутренней связи разорвал тишину. Евгения вздрогнула, пальцы невольно сжались на краю стола. Она схватила трубку:

— Слушаю!

— Евгения Александровна, у нас ЧП, объект номер девять скончался! — голос Марины, лаборантки из блока «С», дрожал, слова сливались в торопливый поток. — Я сразу к вам, не знаю, что делать…

Евгения резко выпрямилась. Монитор перед ней поплыл, будто картинка вдруг потеряла резкость.

— Как это «скончался»? Я же запретила вводить вирус!!! — её голос прозвучал громче, чем она хотела, эхом отразившись от стерильных стен.

— Так ему и не вводили, — Марина запнулась, словно пытаясь нащупать опору в собственных словах. — Вчера вечером всё с ним нормально было, я лично проверяла. А сегодня утром… захожу, а он возле кровати лежит. Глаза открыты. Не дышит. Совсем.

В трубке повисла тишина, наполненная тяжёлым дыханием лаборантки. Евгения закрыла глаза, пытаясь осмыслить. «Не вводили вирус. Значит, естественная смерть? Но почему?»

— Забирайте тело, везите на вскрытие. Результаты потом мне на стол, — отчеканила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Каждое слово давалось с усилием, будто пробивалось сквозь вязкую пелену недоумения.

— Хорошо, — пролепетала Марина и положила трубку.

Евгения медленно опустила руку. Трубка глухо стукнулась о рычаг, и этот звук отозвался в голове назойливым эхом.

Она уставилась в монитор. Графики, цифры, цветные линии — всё вдруг потеряло смысл. В висках застучала тупая боль, а в груди разрасталась тяжесть, словно кто-то медленно сжимал её рёбра железными пальцами.

«Этого мне ещё не хватало…» — мысленно простонала она, представляя, сколько отчётов и объяснительных ей теперь предстоит написать. «Кто будет спрашивать? Куда докладывать? А если это не случайность?»

Взгляд скользнул к окну, за которым медленно темнело мартовское небо. Где-то там, в соседних блоках, находились остальные объекты — живые, но уже не люди. А теперь ещё и это.

Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть усталость, но она будто въелась в кожу. Пальцы дрожали.

На столе лежал незакрытый блокнот с последними записями. На странице — её собственный почерк, нервный, с резкими заломами: «Вирус не лечит. Он разрушает. Опыты на людях прекратить».

Теперь к этому прибавится ещё одна строка. Но какая?

Евгения потянулась к клавиатуре, чтобы открыть новый документ. Экран моргнул, высветив пустое поле для текста. Курсор мигал, будто насмехался: «Ну? Что будешь писать?»

Она глубоко вдохнула, выдохнула. Начала набирать:

«Служебная записка. Дата:..»

Буквы ложились на экран, но в голове крутилось другое: «Что, если это только начало?»

— Евгения Александровна, срочно пройдите в блок «С»! Срочно! Ситуация критическая!!! — голос Марины истерически срывался, пробиваясь сквозь треск и помехи динамика громкой связи.

Евгения чертыхнулась, резко захлопнув журнал — страницы взметнулись.

— Ну что ещё! Десять минут прошло, как звонила! Ничего сделать не могут! — её голос дрогнул от раздражения, но в груди уже разрастался ледяной ком тревоги.

Она рванула к выходу, каблуки глухо стучали по стерильному покрытию пола. Коридор тянулся бесконечной белой трубой, лампы мигали, будто торопили её вперёд.

Возле двери отсека с объектом № 9 стояла Марина. Её обычно аккуратная белая шапочка сбилась набок, волосы прилипли ко лбу, мокрые от пота. Левая рука была прижата к груди, правая зажимала рану — между пальцев сочилась кровь, алые капли падали на пол, оставляя неровные следы.

— Что случилось? — Евгения подскочила к ней, схватила за плечи, но тут же отпустила, заметив, как лаборантка вздрогнула.

Марина подняла голову. Лицо — белее халата, глаза расширены, в них метался немой ужас. Губы дрожали, слова вырывались прерывисто:

— Евгения Александровна, он… он ожил! Ухватил меня за руку и откусил кусок! — она всхлипнула, истерично, почти беззвучно, и чуть отстранила ладонь от раны.

Рана выглядела скверно. Кожа вокруг — рваная, багровые края, сквозь которые проглядывали белёсые нити сухожилий и тёмные сгустки крови. Кровь продолжала сочиться, стекая по запястью, капая на пол.

Евгения замерла. В голове пронеслось: «Не может быть. Он умер естественной смертью. Никаких инъекций. Никаких манипуляций. Как⁈»

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах. «Спокойно. Сначала — действия.»

— Так! А где он? — голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Мне удалось вырваться, я выбежала и захлопнула дверь. Он там внутри, — Марина кивнула на массивную дверь отсека, её плечи содрогнулись.

Словно в подтверждение её слов изнутри донёсся глухой удар — будто кто-то ударил кулаком. Затем ещё один, сильнее.

Евгения сжала кулаки. «Он не просто „ожил“. Он такой же, как остальные.»

— Понятно. Иди к Семёну, он обработает тебе рану, и оставайся в медблоке! — приказала она, стараясь, чтобы интонация не дрогнула.

Марина кивнула, пошатываясь, побрела по коридору. Её шаги оставляли алые отпечатки на