Я твёрдо преградила ей путь к спасённым подросткам: «Им не нужны твои вопросы.». Ольга лишь приподняла бровь, но отступила.

Карина и Егор вообще не отреагировали — они погружены в свои мысли, в свою тихую борьбу за выживание.

Ольга поджала губы, резко развернулась и ушла в трейлер. Теперь она приходит в дом только поесть. Ничем не помогает по хозяйству — ни с готовкой, ни с уборкой, ни с дежурствами. На все просьбы отмахивается: «Это не моё дело. Моя задача — фиксировать».

И ещё эта её привычка — курить. Постоянно. Везде. В дверях, у окна, на крыльце, в коридоре. Сизый дым вьётся за ней, как шлейф её отчуждённости. Запах табака въедается в стены, в одежду, в волосы — он теперь часть этого дома, как и её молчаливое присутствие.

Она раздражает не только меня. Я вижу это по взглядам остальных: в них читается не просто недовольство, а какое‑то глубинное неприятие. Мы все здесь — в одной лодке, мы держимся друг за друга, потому что иначе не выжить. А она… Она будто наблюдает со стороны. Как антрополог, изучающий дикое племя.

Но иногда, когда она думает, что никто не видит, я замечаю, как её рука дрожит над блокнотом. Как взгляд на секунду теряет эту холодную отстранённость. И тогда мне становится почти жаль её. Потому что, возможно, её книга — это не тщеславие и не безумие. Возможно, это её способ удержаться на краю пропасти. Её способ сказать: «Мы были. Мы жили. Нас не забудут».

Хотя, честно говоря, я не уверена, что это кого‑то утешит.

_________

Лена продолжает ухаживать за Матвеем — тихо, настойчиво, с той особой сосредоточенностью, которая бывает у человека, нашедшего якорь в бурю. Она готовит ему лёгкие бульоны, приносит травяные чаи, следит, чтобы он пил достаточно воды. Проветривает комнату, мягко уговаривает прогуляться по лесу вокруг дома, чтобы разогнать кровь и вернуть телу тонус.

Возможно, это её спасение. В мире, где всё рушится, где каждый день — борьба, она нашла точку опоры: заботу. Заботу как способ сохранить себя, не дать отчаянию поглотить душу. Её движения стали увереннее, речь — спокойнее, а в глазах появился свет, которого не было раньше. Как будто, помогая другому, она сама возвращается к жизни.

И он… он тоже меняется. Постепенно выходит из туманного омута запоя, день за днём возвращаясь к реальности. Всё чаще ищет её глазами — не рассеянно, как в первые дни, а осознанно, с благодарностью. Смотрит задумчиво, почти робко, и в этих взглядах проступает что‑то большее: слабое, ещё не осознанное до конца чувство, словно он впервые за долгое время видит не просто Лену, а "её" — ту, что держит его на плаву.

Денис улыбается, глядя на брата. В его слабой, но искренней улыбке — и радость, и тихая гордость. Он явно рад этим изменениям. Даже в его измученном состоянии проглядывает что‑то светлое, будто забота Лены и медленное пробуждение Матвея согревают и его тоже. Но сам он… ему не хуже, но и особых улучшений нет. Рана всё ещё беспокоит: кожа вокруг воспалена, временами поднимается температура, и он слишком слаб, чтобы вставать.

Это тревожит меня. Сильно. Потому что у нас очень мало лекарств. Пара банок антибиотиков, остатки антисептиков, несколько упаковок бинтов — вот и всё наше «медицинское обеспечение». Все остальные лекарства от головной боли и прочие таблетки при легких заболеваниях. Я знаю, как важно вовремя остановить инфекцию, как легко в таких условиях потерять человека из‑за банального воспаления. И от этой беспомощности, от невозможности дать ему то, что действительно нужно — нормальный уход, врача — внутри всё сжимается.

Я вижу, как Лена старается не показывать страха, как она держит себя в руках, но иногда, когда она думает, что никто не смотрит, её пальцы дрожат, а взгляд на секунду становится пустым, будто она тоже понимает: их жизнь сейчас висит на тонкой нити.

Но она не сдается. Помогает менять повязки Денису, уговаривает Матвея съесть ещё ложку бульона, шепчет что‑то успокаивающее, смеётся над слабыми шутками — и в этой её стойкости живёт надежда. Для него. Для неё. Для всех нас.

А Матвей… он всё чаще задерживает на ней взгляд. И в этих взглядах — обещание. Обещание, что если он окончательно встанет на ноги, если мы все выживем, то между ними будет что‑то настоящее. Что‑то, что не разрушится даже в этом страшном мире.

_________

Третий день… Три дня прошло с тех пор, как мужчины ушли. Тишина давит — не та спокойная, уютная тишина дома, а тяжёлая, вязкая, будто воздух пропитан невысказанными страхами. Июнь подходит к концу. Лето выдалось на редкость жаркое, безжалостное: солнце палит с рассвета до заката, а дождей почти нет. Пыль висит в воздухе, оседает на подоконниках, скрипит на зубах. Даже птицы перестали петь — только стрекот кузнечиков да редкое карканье ворон нарушают эту гнетущую безмолвность.

Мы все ждём. Ждём возвращения. Каждый из нас по‑своему справляется с тревогой, но она — как невидимая нить, связывающая нас воедино. Сердце сжимается от неё непрестанно, даже во сне. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху: не хрустнет ли ветка под ногой, не раздастся ли знакомый голос за дверью? Каждый час я выглядываю в окно — вглядываюсь в дорогу, теряющуюся среди деревьев. Каждый звук — скрип калитки, шорох листьев, отдалённый гул — заставляет сердце биться чаще, а ладони потеть.

Яна понемногу приходит в себя. Удивительно, но, кажется, морально она сильнее, чем Паша. Может, потому, что ей приходилось быть опорой для них всех всё это время? Лена сказала, что ей понемногу удаётся её разговорить. Сначала были лишь короткие фразы, обрывки воспоминаний, сказанные шёпотом, с опущенными глазами. Теперь же Яна уже рассказала часть их истории — как им семерым удавалось выживать два месяца в этом кошмаре.

Лена слушала, не перебивая, лишь иногда задавала уточняющие вопросы. А я стояла в дверях и смотрела на Яну — на её тонкие пальцы, нервно теребящие край одеяла, на взгляд, то уходящий в прошлое, то возвращающийся в настоящее. В ней чувствуется упрямая воля к жизни, будто она решила: «Я выживу. Мы выживем».

Паша же по‑прежнему замкнут. Он сидит рядом с Яной, держится за её руку, но в его глазах